Ксения АВГУСТ
г. Калининград

Ксения Август родилась в 1988 году в Калининграде. Вошла в поэтический мир в 2002 году, когда начала заниматься в литературном объединении «Родник». Окончила Белорусскую Государственную Академию музыки по классу фортепиано. Является преподавателем Калининградского областного музыкального колледжа им. С. В. Рахманинова. Публиковалась в журналах «Юность», «Южное сияние», «Балтика», «Параллели», «ЛиФФт» и др. Автор сборников стихов «Брызги шампанского», «Преображение», «Солнечный бумеранг».

ВСЁ БУДЕТ СВЕТ

*   *   *
Людно во поле минном —
даже приткнуться негде, 
птицы летят над миром, 
птицы не знают смерти,

что до людской войны им? 
Что им до нашей боли? 
Все мы сейчас вольны и
каждый сольётся с полем 

в вихре иссиня чёрном, 
в гомоне снежно-белом,
птицы плывут, как чёлны, 
птицы летят, как стрелы,

время насквозь пронзая, 
свет, разводя крылами, 
солнца пустая завязь 
не зачинает пламя.

Сколько во поле снега,
шаг и светлей, и глуше,
люди уходят в небо,
в лёгкие птичьи души. 

*   *   *
Пала тень на солнечное веко,
просто вышел свет из человека, 
поднялся над телом выше, выше,
раз — и человек куда-то вышел,
ни в кино, ни в гости, ни за хлебом —
просто вышел из квартиры в небо.

Две черты дрожат на нотном стане, 
свет его твоим сегодня станет,
лёгок, беспрепятственен, неведом, 
свет его с твоим сольётся светом.
Больше не испытывая жажды 
чуда, свет однажды передашь ты,
взвившись над землей воздушным змеем,
тем, кто сохранить его сумеет.

*   *   *
Бабушка Ангелина всё просит: «Боже!
Я стара, и жизнь не нужна мне больше, 
всё я тебе отдам от души до юбок,
только б не пил мой Юрик».

Бабушка Надя утром уходит в церковь, 
плачется батюшке: «Дед мой, ну чистый Цербер!
Целыми днями рычит и плюёт мне в очи,
как же мне жить с ним, Отче?» 

Бабушка Даша слепа и живет убого, 
и нет у неё никогошеньки, кроме Бога, 
по миру идёт на ощупь всё прямо, прямо, 
а боженька с нею рядом.

Хрупкая веточка, девочка пожилая
бабушка Ксюша, до правнуков доживает, 
нянчит их, а кто-то уже неместный 
в раю ей готовит место.

Бабушка Алла мужа целует снова,
«Васенька, милый, видишь, как повезло нам?» 
И у дороги, за лесом ещё багряным 
с мужем ложится рядом. 

*   *   *
А сам ты,
машущий метлой —
Сенека.
Опять на улице светло
от снега,

опять на улице не дождь,
а вьюга,
а ты по прежнему всё ждёшь
уюта,

и свет в дому твой не белён,
но мирен,
и путь разбит и разделён
на мили,

и в каждой море глубины,
солнц тыщи.
Лиса под домом лубяным
всё рыщет,

ты стул выносишь за порог
и столик,
и вот ты больше не пророк,
а стоик,

дрожит и дышит тишина
неровно,
объяв закат, похожий на
Нерона,

и светит стих, когда темно,
но всем ли?
и дом уходит ледяной
под землю.

*   *   *
Сладость белых горошин,
ближе Бог, вдох тесней —
это снег, мой хороший,
это снег.

Ты не вспомнишь, конечно,
не сейчас, ни потом
эту зиму, мой нежный,
этот дом,

поля беглую повесть,
леса пушкинский ямб,
только я буду помнить,
только я,

ноты звонкие смеха,
и домов витражи,
в легком облаке снега,
и души,

и как в детстве — на волю
словно мир снова мал...
Кто в объятиях поля
задремал?

Под крылом лебединым,
на руках у зимы?
Это мы, мой родимый,
это мы.

*   *   *
Холода железная латынь
на стекле вычерчивает «amen»,
слово превращаю в белый дым,
слово обращаю в чёрный камень,

сон тяжёлый стряхивая с век 
снова возвращаюсь в мир, и снова
слово перемалываю в свет,
словом переламываю слово,

сколько ни стараюсь, не могу 
страх свой побороть или убавить
первого причастья вечный гул, 
снегом запорошенную память, 

тихий плеск небесного крыла,
невесомость солнечного тела,
и любовь, что вечной не была
но земною все же быть хотела. 

*   *   *
Долгих морозов извечные Каины 
в нас убивают былое тепло,
круг замыкаем, и мы замыкаемы,
были и нету, всего-то делов.

Льда серебристого мелкое крошево, 
тонкая ниточка снежной каймы.
Сколько мы сделали в жизни хорошего? 
Сколько ненужного сделали мы

и не упомнишь, а может и надо бы,
только сейчас о былом не тужи. 
Горького века полынное снадобье
плещется в хрупком сосуде души.

Ходит по свету грядущая оттепель, 
только не может случиться никак, 
и вопрошает: «Чего, ну чего тебе
всё не живётся в январских снегах?»

Ей бы признаться, да как ты не ведаешь,
не рассказать ей о том, что уже
ты не в ладах с беспокойным ветрами,
и перебил всю крещенскую гжель,

лишь черепки разлетелись, да искорки
перезвенели извечную стынь, 
здесь мы от счастья скоромного близко так,
что оно кажется слишком простым,

что оно мнится нам слишком обыденным, 
кроется в этом и боль и беда. 
Вечер следы наши робкие вытемнил
там, где уже зазвучала вода,

и от реки, где сидела безвылазно 
путь проторила до сонных степей,
может внутри меня что-то не сбылось, но
сбылось когда-то однажды в тебе.

*   *   *
Всё будет свет, всё будет после нас,
и белый снег, и пасмурное небо,
и вечер недописанный, и недо
озвученный, и быстрая весна,

и шум листвы, и тихая вода, 
и мать-и-мачех лёгкое рожденье, 
и первый взлёт, и первое паденье,
а мы уже не будем никогда.

Не наш погаснет вечер, и не наш
след быстрый оборвётся у дороги,
и мы забудем все слова и строки,
и наши голоса, и имена,

и тех, кого мы любим, но пока 
мы паузы на этом нотном стане,
а после мы совсем не перестанем —
мы будем свет, мы будем облака.

©    Ксения Август