Надя ДЕЛАЛАНД
г. Москва

Надя Делаланд (литературный псевдоним Надежды Всеволодовны Черных) —поэт, филолог, литературный критик, кандидат филологических наук, окончила докторантуру Санкт-Петербургского госуниверситета. Автор четырнадцати поэтических книг, одного романа и одной книги для детей. Публиковалась в журналах «Арион», «Дружба народов», «Звезда», «Знамя», «Нева», «Волга», «Новая юность», «Сибирские огни», «Литературная учеба», «Урал», Prosodia, «Вопросы литературы» и др. Стихи переведены на английский, арабский, итальянский, испанский, немецкий, эстонский и армянский языки. Родилась в г. Ростове-на-Дону, живет в Москве.

НА КРАЮ ЗИМЫ

*   *   *
Слава Тебе, показавшему мне свет,
воду, траву, сороку, луну, снег,
небо любого цвета, детей, дни
оны, трамвай, который идет в них,

книги, дороги, парки, листву, смех
мамы, кота и рыжий его мех,
гулкий колодец, поезд, стихи, дверь,
чтобы одна я, чтобы меня не две,

осень, весну, рожденье и, да, смерть,
радость дышать, наважденье вообще — петь,
вишню в цвету, Пастернака, латынь, мох
северной стороны, росомах, блох,

шторы, камин и танец его огня,
старость, носок на спицах, покой, меня.

*   *   *
перинатально спит на краю зимы
морщится трогает лапкой кусочек неба
маленький март — заснежен ещё зернист
полупрозрачен — видны на просвет все нервы
тёмные ветки полны тишины весны
если кусать их медленно и небольно
пульс пробужденья жизненных сил лесных
ритм оживанья мёртвого и рябого
вникнет и отзовётся на все лады
ветка предчувствий — листьев чесотка почек
тянущих клювы — смерть принимают льды
молча уходят молча уходят молча
толщею ожиданья прикрыт и спит
скоро начнется — вот уже гул подземный
эхом тоннелем входит в мои виски
и сквозь меня на вечный приход глазеет

*   *   *
Пока Ты воскресаешь, я пеку
куличики. Пока под плащаницей
свет фотовспышки печатлеет лик,
зрачки сужаются, теплеют сухожилья,
приметы жизни проступают сквозь
заботливую бледность, я всыпаю
по горсточке пшеничную муку,
размешиваю с нежностью пшеничной.
Тем временем ожившее болит,
и голова, как будто бы кружился
на карусели, замечая вскользь
цветное и тенистое, вскипает,
а я взбиваю высоко белки
и погружаю в праздничное тесто,
Ты растираешь пальцами виски,
приподнимаешься и сходишь с места.
И плащаница, за ногу схватив,
проделывает ровно полпути
по полу осветившейся пещеры.
Свершившееся входит в область веры.
И только что, как отодвинул смерть,
сдвигаешь камень и выходишь в свет.

*   *   *
мне холодно светло и далеко
весенне и объемно светло-желто
воздушно и на взлете напряженно
потом легко

мне медленно и плавно и еще
довольно долго для одной улыбки
но можно плакать и ползут улитки
гурьбой со щек

мне правильно так и должно идти
лететь и плыть лежать и продолжаться
понять смеяться больше не сражаться
совсем простить

мне кажется я знаю для чего
вот только обернуться и поймаешь
капустница летящая из мая
зачем живешь?

*   *   *

Даниилу Чкония

Госпитальная хроника. Срывы ленты. 
Из свечения вырастет день, в который 
на кровати у мумии слушать лепет, 
из бинтов доносящийся, слушать хором 
всей палаты, пока ещё — молодая 
врач на утренний на обход на 
этот раз подсядет к нему туда и 
будет слушать (вишь она не уходит). 
Он с раздробленной челюстью, еле слышно 
говорит ей: «доктор, скажите… доктор…» 
(замолкает, думает, громко дышит, 
громко дышит, громко и очень долго). 
Ничего — ни глаз не видать, ни носа — 
забинтован так, что — пиши пропало. 
Тихо-тихо в корках пануют осы, 
иногда арбузно вонзая жало. 
Она думает: «спросит сейчас — а буду 
жить? А видеть? И только — ходить не спросит…» 
«убежала бы» — думает. Но отсюда 
иногда — выходят, вообще — выносят. 
С напряженной жалостью смотрит в прорезь, 
наконец он спрашивает: «смогу ли 
целоваться?». Пауза. Сложно. Просто 
врач подносит к прорези губы.

*   *   *
Яблоки на ветке — подойдешь
вспыхнут молчаливым и осенним,
надо воздух каплями просеять.
Обнимаю. Скоро буду. Дождь.
Пахнет пылью, синим, и гроза
смотрит, запрокинувшись, и водит
по воде рукою и травою
вздрагивает, закатив глаза.
Не дыши. Губами пробуй лоб.
Я вот-вот. Темнеет над обрывом.
Ахнет оземь, грянет, это ливень,
ливень, ливень, никакой не дождь,
повезло. И памятник в слезах.
Вот и все, теперь терпи убытки —
яблоки лежат в воде убиты
ливнем. Ливень, ливень, я гроза.
В воздухе разряды и снаряды,
на земле в траве в воде лежат...
...Каждое в руках бы подержать,
полежать бы с каждым рядом.

*   *   *
Лесов таинственный осень 
резной прозрачный сухостойный 
дыши листвой не окосей 
от столька 
  
Но запах втеплится в нору 
между корою и грибами 
ляг на живот его берут 
губами 
  
Там пушкин спит и тютчев спит 
и мандельштам иосип бродский 
заснул устав бороться с ним 
устал бороться 
  
Роняют руки свет несут 
прозрачнеют и снега просят 
и держат держат на весу 
осенью осень

*   *   *

Роне

умирать совсем не страшно
надо только захотеть
рыжий лес увидеть сверху
горы тихие и степь
спящую
совсем не сложно
надо просто лечь в постель
и смотреть на лес и горы
рыжий тихие и степь
спящую
совсем не больно
просто вышагнуть скользнуть
за дыханием сквозящим
в синеву и белизну

ГДЕ ТВОЁ ЖАЛО

               1.
Вот я и вышла в сад
утренний, неземной —
пчёлы в лучах висят
солнца, гудящий рой
света пронзил и, вдруг
медленно подхватив,
в небо поднял и, круг
сделав, не опустил.

               2.
Смерть прекрасна, когда выходишь,
оставляя. И видишь яркость.
Точен лёгкий рисунок пульса
возрастания всех травинок,
донной рыбы уловлен выдох,
и лицо мотылька подробно.

               3.
входишь в руки свои как в перчатки
в ноги в голову чтобы сидело
хорошо но ведь знаешь сначала
я не тело

тело только скафандр и не больше
дальше чувствуешь новое чудо
как бы ни было сладко и больно
я не чувства

я не гнев и не радость и даже
я не знания мысли не голос
говорящий во мне я не разум
я другое

*   *   *
Дали холодную воду, зеленый свет,
можно идти и пить из воздушных струй,
нет никакого горя и смерти нет,
лето еще, Успение, долгий труд
жизни земной превращается в неземной
отдых от всех грядущих и дней и дел,
милая Богородица, будь со мной,
спящая там, просыпающаяся здесь.

©    Надя Делаланд