Стефания ДАНИЛОВА
г. Санкт-Петербург

Стефания Данилова — поэт, продюсер арт-проектов, медиа-аналитик. Лауреат международной премии «Пушкин и XXI век – 2020» и более чем 150 конкурсов в сферах культуры и науки. Публикуется в журналах «Юность», «Север», «Бельские просторы», «Аврора», «Традиция &Авангард», «Перископ», «Дон Новый». Участник телешоу «Бабушка Пушкина», «Вечерние Стихи», «Посмотри на меня» и «СуперСтихи» на ТНТ Мusic. Автор кандидатской диссертации о продвижении поэта XXI века, а также ряда научных статей о современной поэзии. Издала 16 своих книг, 6 чужих, рецензирует новинки поэтического мира. Создатель 4 фестивалей. Ведущая авторского курса «Искусство выживания в мире современной поэзии». Член Союза писателей России, Санкт-Петербургского союза литераторов, Союза писателей XXI века, Интернационального союза писателей. 

АВТОРЕВЕРС

*   *   *
Осень роняет листы с пюпитра, осень не хочет играть 
концерты. Осень устала светиться в титрах, титры 
— от фильма — ну, пять процентов. Осени шарфик 
бы потеплее, горло больное, да кто ей свяжет. Снова 
подарят букеты лилий, серых, расхристанных и 
увядших. 
Как же там модно… а, в знак респекта. Плохо, забота 
когда забыта. Осень думает: жизни вектор падает в 
петроэлектросбыты, в пыльный ковер — не судьба 
прибраться, в чашки, немытые две недели. Осень 
шепчет сквозь зубы: братцы, остоебенели. Надоели. 
Все ваши лилии из-под палки, даже улыбка — и то 
душевней, ей — в отвратительной коммуналке запах 
удавку кладет на шею. Ей тут для вас распевать 
синицей, листья разбрасывать истеричкой — может 
быть, счастье ей и приснится где-то на проводе 
электрички. Каждый оптиковолоконный кабель 
важнее осенних песен. Осень плачется на балконы 
каждый-прекаждый рабочий месяц. 
Всем бы смотреть про влюбленных всяких, или 
двойное смертоубийство, подозреваемых там — 
десятки, и в главной роли — опять Клинт Иствуд. Все 
дружно пялятся в мониторы, а с бутербродом вкусней, 
вообще-то. Осень танцующей Айседорой что-то 
показывает: все тщетно. Осень бросается афоризмом 
—это как мертвым уже припарки. Осень садится Киану 
Ривзом с булкой на лавочку в старом парке, где даже 
птицы не ночевали, солнце запуталось в паутине. 
Если вернусь с разочарованьем, знаю теперь я, куда 
идти мне.

*   *   *
Ковбойская шляпа. В зубах — сигарета, 
я дамским парфюмом пропах. 
Ты хочешь рубашкой моей быть согретой 
и тающей 
на губах. 
Тебе лет тринадцать… И я тебя старше 
на жизнь, или может, на две. 
Ты вечно краснеешь от свадебных маршей, 
и роза ветров — 
в голове. 
Мне льстит, если палец к губам подношу я, 
и ты обращаешься в слух. 
Ты просишь Любовь, как собаку большую, 
но я к этим просьбочкам глух. 
Конечно же, мы поцелуемся в полночь, 
споем о любви в унисон — 
а после ты с первым будильником вспомнишь, 
что это был сказочный сон. 
Ты — черное ухо у белого Бима, 
твой мир по краям опалён... 
...Мне нравится быть невзаимно любимым — 
Я сам невзаимно влюблён!..

*   *   *
Зайти домой 
к потерянному другу, 
в почтовый ящик положить письмо 
о том, как едут поезда по кругу 
в метро, как бесконечен час восьмой, 
когда всплывет зеленая бутылка 
с записками забытых школьных лет 
из Марианской впадины затылка, 
которому от памяти 
болеть... 
Из вот таких смешных импровизаций 
и скручен голубой планетный шар. 
Быть может, друг и рад опять связаться 
в один и тот же разноцветный шарф?..   
Когда один 
перестает быть горд, 
тогда не стоит встреч таких бояться. 
Но каждый трусит выглядеть паяцем, 
и так не зажимается аккорд. 
А я в почтовый ящик положу 
слова в письме, чтоб не бросать на ветер, 
но тут, увы, понятно и ежу, 
что далеко не факт, что друг — ответит.

*   *   *
За Сида с Нэнси, за Бонни с Клайдом, 
за всех влюблённых в таком ключе 
я пью сегодня. Всё в шоколаде, 
печеным яблоком в куличе. 
За телефоны и нофелеты. 
За все незанятые места. 
Чтоб оставались всегда билеты 
на все последние поезда! 
За средиземное море чая, 
кофейный маревый океан. 
И чтобы вымолвивший «Скучаю» 
в ответ услышал «Совсем как я». 
За маму с папой, Луну и Солнце. 
За непотерянное лицо. 
За то, чтоб помнился нам Высоцкий 
и никогда не забылся Цой. 
За всех сидящих. За всех лежачих. 
За всех стоящих на блокпостах. 
За тех, кого непременно жальче — 
с войны пришедших одним из ста. 
За прозу, розу Азора, прозак 
я поднимаю бокал, а бровь — 
на всех, заслуживающих розог 
за рифму а-ля «любовь и кровь». 
автореверс. 
55 
За всех, собравшихся под эгидой 
меня, состарившейся слегка. 
За всех, кто был мне по жизни гидом 
всех — от мала и до велика. 
За столкновение в лобовое 
сердечных наших больших машин. 
За то, что я вечерами вою — 
то позвони мне, то напиши. 
За зажигалки от фирмы «Zippo». 
За недопетые «Айлавью». 
За все несказанные «Спасибо» 
я поднимаю бокал 
и пью.

*   *   *
Я подхожу к обшарпанному подъезду 
и набираю номер одной из квартир. 
Ни одного гудка. в домофоне — песни, 
«знаю пароль и вижу ориентир». 
Она не откроет. свешенная с подставки 
трубка — надежный сторож ее покоя. 
Я недостоин даже заочной ставки, 
впрочем... со мной бывало и не такое. 
Только бы ей — действительно хорошо там, 
и не вскрывает вен по продольным швам. 
Я бы сейчас послушал ее «пошел ты…», 
как удостоверение, что — жива. 
Воздух надтреснут, выскоблен и надорван 
нервно-неровным выдохом. точка. вдохом. 
Господи, я люблю же ее, оторву, 
чтобы увидеть ее, как Париж, и сдохнуть. 
Кто-то выходит, меня задевая дверью, 
не поддаюсь соблазну войти за ним. 
Снова: Елена Ваенга; группа «Звери»… 
Ни истеричных выкриков, ни возни. 
Девочка, подпевай же, прошу, припевам, 
голос подай, как милостыню у церкви… 
Из всех, кого ты не хочешь, я стану первым, 
кто детективно счастлив любой зацепке… 
Бог на меня любуется: «Так-то лучше» 
через стеклянного неба большой лорнет. 
Я продолжаю молча стоять и слушать 
музыку жизни, в которую хода нет.

*   *   *
Вдавлю до боли 
кнопку «автореверс» 
на плеере от модной фирмы «Жизнь». 
Я памятью, как батареей, греюсь 
и чьими-то далекими 
«Держись». 
Перемотаю годы, 
намотаю 
на собственную руку бечевой: 
Там детство, 
где мороженка не тает… 
А больше и не скажешь 
ничего. 
Я выберу топ-10 незабудок 
увядших, но запомнившихся мне 
моментов, где Америку как будто 
себе я открывала. И синей 
казалось небо над моею рыжей, 
любви еще не знавшей головой. 
Вот номер раз. 
А номер два — не дышит. 
Ведь крысе не пристало быть живой, 
моей любимой и декоративной, 
спустя года. Но правила игры-с 
я приняла. И мне теперь противны 
все те, кто змеям скармливает 
крыс. 
366 революций. 
66 
Мой третий номер — зарубежный отдых: 
с расчески кашу кушала в Керчи. 
Об этом я не сочиняла оды, 
но было экстремально, 
хоть кричи. 
Четвертый потерялся между станций 
того санкт-петербургского метро, 
чьим запахом хотелось бы остаться, 
отдав за это горсть чужих миров. 
А номер пять вначале был тройбаном 
по алгебре, труба ее шатал. 
Мне было, господа, по барабану, 
что есть еще учительский 
журнал. 
Шестое чувство — первым поцелуем, 
дурманящий и жгучий 
красный мак. 
Он догорел. И собрала золу я, 
и выбросила в урну 
для бумаг. 
Седьмое было — люди, люди, люди. 
Восьмое — уплыло волной Невы. 
Девятым подала мне жизнь на блюде 
тех, кто 
учил меня 
идти на Вы. 
автореверс. 
67 
Десятое… десятое — увы, но 
приватный доступ 
к этому. В сердцах 
я из кармана внутреннего выну 
в осенне-зимне-летних месяцах 
рождённую отстуканным триолем 
клавиатуры, сердца и дождя 
вот это… то ли книжицу, 
а то ли 
мой автореверс, 
сыгранный шутя. 
Калачиком в углу свернутся тертым 
стихи былым, 
гори они огнём. 
Мой автореверс 
Курит кент четвертый. 
И думает, что это — 
не о нём.

©    Стефания Данилова