Никита БРАГИН. 
г. Москва

МУЗЫКА У ОГНЯ
                      Сонеты

У ОБОЧИН
Опять спешим, срываемся, бежим,
как рыбы на песке, глотаем воздух,
и чувствуем, что не успели, поздно,
и ни к чему ни форма, ни режим.

Ведь финиш все равно недостижим,
а идеал не узнан и не создан,
мечты и песни улетают к звездам,
а мы идем на жмых и на отжим.

А за цветущей пижмой у обочин
под сосенками летнее тепло,
покой природы тих и непорочен.

Сойди с дороги, сядь, и набело
перепиши прозрачней и короче —
пока еще расправлено крыло!

СТРАЗ
Тугая незапятнанность манжет,
скольжение от вальса до мазурки,
венецианцы, самураи, турки,
короткий спич и длительный фуршет.

В итоге истощается бюджет,
повсюду грязь, стаканы и окурки,
и плесень отсыревшей штукатурки
подсказывает мастеру сюжет.

На кладбище истраченных фантазий,
на свалке слова, на кострище мод,
в паноптикуме стильных безобразий

он ощущает нового приход,
и краем глаза в оброненном стразе
уже провидит звёздный небосвод.

ЭМАЛЬ
Лазоревая сущность изразца
таится до поры в корнях полыни,
терпя и зной, и серебристый иней,
и сталь подков, и ручейки свинца.

Пройдёт по ней заблудшая овца,
промчатся табуны, закат остынет,
сомкнется ночь, не будет и в помине
ни золота, ни крови, ни творца.

Зажги огонь, и в раскалённом горне
проснётся небо, потечёт в золе,
как струйка бирюзы на камне чёрном.

И станет соль, рождённая в земле,
дорогой ветра в синеве просторной
и облаком в распахнутом крыле.

У ВОКЗАЛА
Укрыться от осеннего дождя
в какой-нибудь харчевне у вокзала,
посконным духом жареного сала
немедленно насытиться, войдя.

Открыть блокнот. Немного погодя,
почувствовав, что голова устала,
за строчкой строчку с самого начала
пролистывать, за метрикой следя.

И удивиться — как немного надо
для музыки, звучащей у огня
сквозь суету и гам — не для награды!

Не ради отдыха на склоне дня,
но только чтобы сердце было радо,
и ты, родная, вспомнила меня.

ХИРОСИМА
На плавные изгибы эстакад,
сквозь холодок стекла и полудрему
смотреть и вопрошать — а что же дома,
как там погода, как осенний сад?

И вдруг, неосторожно, невпопад
задеть, и отшатнуться как от грома,
как от следов болезни незнакомой,
как от окна, распахнутого в ад.

Дорожный указатель — Хиросима,
(в тени названия — километраж)
возник внезапно и пронесся мимо.

В глазах мгновенный огненный мираж,
потом покров густеющего дыма,
и снова впереди ночной пейзаж.

НАРЦИСС
Как поражает ясность глубины,
когда глядишь в нее завороженно,
и видишь свой же образ, отраженный
и зыблемый движением волны.

Так сфинксы, Петербургом пленены,
улегшись на граните оснеженном,
друг другу в очи, гордо и влюбленно
взирают, словно с горной вышины. 

Но, сам себя пронизывая взглядом,
безжалостным и жгучим как рентген,
встречаешь смерть и стадии распада.

Закрой глаза и молча встань с колен —
очам духовным зеркала не надо —
узнаешь светы и покинешь тлен!

РОМАН 
Вот юности моей потрепанный роман,
зачитанный до дыр… Он так и не заучен,
причем не оттого, что длинен или скучен —
для звонких золотых всегда открыт карман.

Но в нем любовь и стыд, надежда и обман,
и нежность муравы, и тут же тёрн колючий, 
и водопада вой, и сон речных излучин,
и тихий до поры бессонный океан.

Я не могу вместить умом его изъяны,
и полноту его — мучительно и странно
прошедшее листать и познавать себя.

И, медленно закрыв поблекшую тетрадку,
о Боге и любви, стихии и порядке
я думаю всю ночь, мечтая и скорбя.  

ДЕВАЛЬВАЦИЯ
Зовутся ресторанами фастфуды,
смычки усердно извлекают скрип,
перерождается бельканто в хрип,
слывет чумой банальная простуда.

На Эвересте — мусорные груды,
в носу не ароматы, а полип,
и апокалипсис — не взрыв, а всхлип,
сопровождаемый битьем посуды.

В коротких эпизодах тишины
крупинки мысли отделив от сора,
я слышу — мы не будем прощены,

и чувствую, что нет причин для спора
по поводу отсрочки и цены.
Все совершится дешево и скоро. 

БЕССНЕЖНАЯ ЗИМА
Не стало нашей зимушки-зимы,
течет и льет на Рождество и святки,
как будто дед-мороз играет в прятки,
сбежав от новогодней кутерьмы.

Узоры на стекле забыли мы,
коньки и лыжи нам теперь вприглядку,
на небесах сплошные неполадки,
и зеленеют под дождем холмы.

Печально вспоминаешь минус двадцать,
под валенками снег тугой и хрусткий,
в рассветной стыни солнце-помидор.

Теперь пора к Байкалу отправляться,
чтобы изведать на Крещенье русский
мороз-трескун и снеговой простор. 

СТРАНИЦЫ НА ВЕТРУ
Листает ветер книжечку мою,
а я стыжусь, что написал так мало,
что от забот душа моя устала, 
что я давно шепчу, а не пою.

Но так и быть, читай! Я не таю
ни лет своих счастливого начала,
ни горьких бед, которые встречала
любовь и жизнь моя в родном краю.

Прощай же и лети по белу свету,
шепча мои заветные слова
капелями дождя, шуршаньем веток…

Их будет слушать росная трава,
их будет греть осенняя листва —
иного и не надо мне ответа.

КИПРСКИЙ МОТИВ
Здесь море в терракотовой оправе
июлем опаленных берегов,
и нет отелей, а пейзаж таков,
что лишь поэт им любоваться вправе.

Вздохни и приоткрой изнанку яви,
и сквозь напластования веков
железом лязгнут голоса врагов,
едины в смерти и кровавой славе!

Ахейцы, ассирийцы, тамплиеры…
Они лежат крупинками песка,
и тихо осыпаются с ладони.

А синева Гомеровым размером
рассказывает, и бежит строка,
и, поседев, склоняется в поклоне.

КОСТЕР ПОД СНЕГОМ
В гармонии костер и падающий снег,
в них зерна жарких звезд и ледников проростки,
в них треск горящих дров и по морозу поступь,
предощущенье дня и ночи оберег.

Огонь старинных букв, глаголей и омег,
хрустальные кресты соборов и погостов
друг с другом говорят так искренне и просто, 
что время слышит их и замедляет бег.

Тогда встает душа, сметая хлопья праха,
рождаются миры в органном строе Баха,
и льется тихий свет кристалла и свечи.

Торжественность зимы и мимолетность искры…
Дыхание любви так горячо и близко,
что самому себе внушает — помолчи.

НА ПОЛПУТИ 
На полпути за утренней звездой
торопишь время — скоро заалеет,
по холодку шагаешь все быстрее
навстречу солнцу, сильный, молодой…

Шумит листва над головой седой,
уходит день, смеркаясь и старея,
и груды лет чугунной батареей
влекут на дно за горем и нуждой.

Но воздух снова свеж и неподвижен,
и слышен шорох бабочек ночных,
и про себя ты повторяешь — вижу

как поле языки тумана лижут,
и ветви прогибаются все ниже
под сладким грузом яблок наливных.

СКОРБИ
Чудно и дико птица прокричит,
и станет ночь тревожной и бескрайной,
и старый дом окутается тайной
от потолка до огонька свечи.

И сзади кто-то скажет — помолчи,
замри на полчаса над кружкой чайной,
пойми, они приходят не случайно,
седые скорби, наши палачи.

Ты помнишь все? Ты в этом так уверен?
Способен каждый шаг назад пройти,
не обходя своих страстей и скверен?

Все собери и удержи в горсти,
и раю, что тобой давно потерян,
промолви покаянное «прости».

ТИШИНА
Хрустальная над миром тишина,
готовая прорваться дробным звоном,
рассыпаться раскрошенным бетоном,
пробить все перекрытия до дна,

и кажется, что нам она дана
прощальным прародительским поклоном,
по-зимнему прозрачным небосклоном,
и снегом, чистым, словно пелена.

Наверное, отеческие руки
так закрывали детские глаза
от зрелища насилия и муки.

В осколках льдинок прячется слеза,
в сугробах спят скрежещущие звуки,
и в полночи — бесшумная гроза.

ТВОЯ ЛЮБОВЬ
Твоя любовь как девочка во храме,
коснувшаяся мрамора колонны,
внимающая высям, где бездонны
органные хоралы над хорами.

Твоя любовь как лепесток на шраме
израненной земли, чьи мегатонны
лежат пушинкой на руке Мадонны,
нетленной над костями и кострами.

Твоя любовь — калиновые грозди,
алеющие как бутон стигмата
в ладони мира, пригвождённой болью.

Твой белый ангел зажигает звёзды,
и, пролетая над земной юдолью,
слезу роняет на лицо солдата.

 ©    Никита Брагин