Альфред Симонов 
г. Ярославль

БЕЛЫЙ КВАДРАТ НА ЧЁРНОМ ФОНЕ         или ХАОТИЧНОЕ ДВИЖЕНИЕ        МУРАВЬЯ ПО БЕЛОЙ ПЛОСКОСТИ

Роман

Глава I  

   Ну всё, осилил, дочитал-таки до конца — проговорил Валентин, вставая с дивана и положив на журнальный столик толстый сиреневый том сочинений Пушкина, изданный аж в 1938 году, в том самом году, когда в стране бушевали  политические репрессии, а здесь, звонкие строчки: 
                «Товарищ, верь, взойдет она звезда пленительного счастья!»
     — Ого, юбилейное издание, к столетию схватки с Дантесом. Я понимаю, когда книгу издают ко Дню рождения, но чтобы отмечать так день гибели?
     — Не лучший денёк! Хотя годик издания был тот ещё, не к ночи будь помянут, — громко произнёс Валентин, вставая  с дивана, поскольку классика лучше осваивается лёжа.
    — Ишь как тебя разобрало. С чего бы это? — спросила Валентина его сестрёнка, студентка-первокурсница, не отрывая глаз от учебника, открытого ровно посередине. 
      — С Онегина Евгения. Первый раз в жизни прочёл его до конца.
    — Как первый? В школе же проходили, — не поняла сестра, удивлённо взглянув на брата.
      — Вот я и прошёл. Мимо. И даже не поздоровался. Такой вот невежливый.
   — А сейчас что? Влюбился что ли в какую-нибудь Ольгу? Твой типаж, я заметила: глазки голубые, волосы кудрявые,  — поиздевалась сестра над братом.
      — Отнюдь, графиня, — чуть грассируя, как это делали когда-то петербургские аристократы, ответил парень. — Жизнь заставила! Карьера! Шеф у меня  — фанат Александра Сергеевича. Когда он говорит — у него из трёх слов в предложении одно слово  — обычный ненормативный матерок, а затем цитатка из Пушкина. Ему это очень помогает, когда он втюхивает хрущёвку как комфортное жилье. В общем, велел осваивать живой язык риэлтора. Хотя, по правде говоря, дела у него идут так себе. Пушкин всё же рукописи продавал, а не жильё. Хорошо хоть зарплату пока платит, — грустно закончил свое объяснение парень.                                         

    Сестра уже давно перестала слушать брата, а тот вышел на кухню, открыл холодильник и долго вглядывался в его ледяную пустоту, но увидел там только лёгкий иней на морозилке и одну жалкую скрюченную сосиску, лежавшую уже давно, но её не выбрасывали. Нельзя же, чтобы в холодильнике ничего не лежало. Говорят, он от этого портится. Ну так, по крайней мере, в далёком детстве Валентину и его сестре объяснял такую бережливость их отец, когда приносил домой пакет с разной вкуснятиной — вроде копчёной колбасы и тех же сосисок, которые не часто гостили на их столе, но всё же иногда появлялись в те розовые годы застоя, как потом назвали то время. В животе у Валентина что-то недовольно буркнуло и он, придав интонации некую властность, старший брат всё-таки решительно произнёс:
      — Ну-ка давай сгоняй в магазин. И уже с более доброй интонацией  добавил слегка подправленную цитатку из только что прочитанного романа:
                                             Пока задумчивый брегет        
                                             Не позвонил ему обед.
    — Кстати, не знаешь, что такое брегет?                       

   Он-то сначала предположил, что брегет  — это что-то вроде слуги, но умная сестра объяснила ему, что это марка часов. До сих пор существует — проявила она запредельные знания.
      — Да, сестра интеллектуал! Как мне повезло.
    — А дома есть нечего! Шаром покати, — вернулся он к прозе. — Лентяйка! Хозяйка будущая! Останешься старой девой!
     — Сам иди! — осадила брата девушка. — Целый день на диване провалялся. Ты уже сзади выглядишь плоским, как подоконник. Учти, девушки этого не любят!
      — Ишь ты, что углядела! Это говорит о моей усидчивости, — лениво закончил свои призывы Валентин, поскольку понял: что бы он сейчас не произнёс, идти придётся ему. Характер у сестрёнки был… Впрочем, подходящих слов он в данной ситуации подобрать не смог. 
    — Да не переживай, сейчас мама придёт — молочка принесёт, попьёшь козлик! — не унималась сестрёнка.
     — Ну всё, закончили разминку, — оборвал паутинку шутливого разговора Валентин, вышел на кухню, чтобы сварить себе кофе.
     — И всё-таки, что ты за классика-то взялся? Угадала я про девушку? — крикнула ему сестра, которую разбирало любопытство. 
      — Сказал же, шеф заставил. А спорить с ним себе дороже. А девицы,  — он подумал немного и наконец выдал, — со сколькими я встречался — сейчас посчитаю — ну, около восьми их у меня было, и хоть бы одна хотя бы раз заикнулась о стихах. Или о Пушкине. Вы, женщины, только кажетесь романтичными, а на самом деле  — всё считаете. В  каждой из Вас живёт бухгалтер: приход-расход — и все дела! И всё равно, что там на дворе — социализм или капитализм, лишь бы устроиться хорошо. 
      — Да, сразу видно, что ты, братец, оголодал. На тебе орешков, поклюй — и тяжёлые думы покинут тебя, — сестра принесла брату маленький пакетик с фисташками. И язвительно добавила. — Кстати, а тебе по-моему тоже всё равно, что там за окном, какое там тысячелетие на дворе.
      — Валентин решил всё же закончить этот дурацкий диалог, но про себя думал: «Бросили нас, как котят в воду. Вчера социализм, сегодня капитализм. Люди вроде те же, а повадки-то всё больше напоминают волчьи. Вон уже взаймы друзья дают друг другу под проценты. К этому тоже привыкнуть надо, а не хочется. Теперь надо либо зубы показывать, либо стать хитрым, как библейский змей. Другого выхода нет, кроме как барахтаться, чтобы не утонуть».
    Валентин вышел в коридор, где обои носили отметины, обозначавшие его рост, начиная лет этак с трёх и до восемнадцати. Он иногда любил их рассматривать, и сейчас задержал свой взгляд на этих чёрточках с подписями под ними: Валентину — 3 года, пошёл в садик, 7 лет — пошёл в школу, 10 лет — вступил в пионеры, 15 лет — вступил в комсомол, 17 лет поступил в институт. Далее летопись высотой в метр восемьдесят прерывалась. Детство кончилось. Сколько лет и событий вместили эти отрезки от одной чёрточки до другой…  В основном счастливых. Юность!
      — Ладно, всё, идти надо. Не сидеть же всем голодными. Мать ещё  придёт не скоро, да и по магазинам ей ходить некогда. Сейчас надо быть настоящим следопытом, чтобы найти что-то съедобное. Революция, однако… Так, деньги, кажется ещё остались. Надо посмотреть.
   Он вытащил из бокового кармана пиджака кожаный бумажник, который подарил ему отец на восемнадцатилетние с неразменной красной десяткой. Так она там и осталась. 
      — Эх, жаль, батька уехал. У него мы бы не сидели с пустым холодильником. Он вытащил старую десятку, повертел её в руках и положил обратно. Пусть лежит. 
      Отец у Валентина после выхода в отставку стал заниматься тем, что ездил в ГДР освобождать из немецкого плена экспортные варианты «Лады»,  которые пока охотно покупали на Родине граждане, прожившие жизнь в условиях постоянного дефицита. Но эта лафа кажется уже заканчивалась. На рынок стали прорываться подержанные иномарки и народ сразу ломанулся покупать именно их. Кто же может отказаться от такого кайфа — проехаться по раздолбанным, давно не ведавшим ласковых поглаживаний дорожных катков, дорогам среди «Волг», «Москвичей» и «Жигулей» на каком-нибудь потасканном «Бентли» под восторженные взгляды собратьев-автомобилистов и просто прохожих, торопливо идущих от магазина к магазину в надежду на удачу: где-то может есть бараночки, где-то маргарин и турецкий чай, а где-то и нечто из мяса, называемое для простоты докторской колбасой. Кого и когда она вылечила, эта колбаса? 
      Валентин пересчитал деньги в бумажнике и скорбно поджал губы: не густо, но на еду хватит. Если только  цены вдруг не поднялись, с этой шоковой терапией. Наших бы нынешних правителей полечить с помощью этой терапии, может быть протрезвели бы. Но они ходят по другим улицам. Там всё дёшево и качественно.  
     Раньше Валентин не слишком заботился о деньгах, на карманные расходы хватало и ладно. Но сейчас — другое дело. Он, следуя завету вождя «Шаг вперёд, два назад» начинал самостоятельную жизнь, даже подумывал снять однушку, чтобы уж совсем обрести независимость, да всё как-то тянул, стоило ему представить себе хлопоты по уборке, стирке, заботы о еде — нет, к этому он пока не был готов. И делал два шага назад. Да и с работой после вуза возникли проблемы. Тогда-то и проявилась опять родительская забота. После долгих звонков разным людям отец пристроил его наконец-то к своему бывшему сослуживцу, занимавшемуся продажей и обменом квартир. Бизнес, как известно, жёсткий, а подчас и с криминальным привкусом. Его первый шеф, бывший офицер-афганец обладал кучей знакомых и хорошей хваткой, но ему, как заметил Валентин, недоставало главного качества для этого занятия — бессовестности,  умения врать, фантазировать, изворачиваться, умения убедить клиента в том, что тот продаёт глинобитную хижину, а покупает дворец Амина. Ему, кстати, пришлось участвовать в его штурме во время Афганской компании. 
А тут — знаток Пушкина, человек, прочитавший даже записные книжки Чехова, цитировавший целые страницы из Гоголя на спор и без единой ошибки — какое тут риэлторство? «Прогорит быстро» — понял для себя Валентин. Любовь к литературе и к деньгам в его сознании не сопрягались. Но он решил пока не искать себе ничего нового и хоть на чём-то набить руку в эпоху восходящего капитализма, выброшенного когда-то на помойку истории нашим не всегда устойчивым в убеждениях народом и там снова пустившим корни. Он, как сорняк, был живуч и неистребим: и тяпали его и дёргали, и асфальтом заливали, и идеологические заклинания использовали — всё равно пробился. Архитектурное образование Валентина оказалось невостребованным, а здесь, в риэлторской конторе он получал хоть какой-то опыт работы да и деньги ему платили неплохие. В стране намечалось великое переселение  — одних, удачливых и богатых — в особняки, других, а таких было большинство, — в развалюхи, поскольку платить за нормальные двушки и трёшки, полученные когда-то от государства, становилось невмоготу. Так что поле деятельности только увеличивалось. Перспективы замаячили хорошие, в «зелёных» тонах. 
      Пока Валентин топтался в прихожей, раздумывая — надеть куртку или пойти в свитере, в прихожей зазвонил телефон и он, зная, что сестра-лентяйка ни за что не подойдёт к аппарату первая, вернулся в гостиную и взял трубку.
       — На проводе,  — недовольным тоном произнёс он.
     — Валька, видел по телику? Жуть! Доигрались! По Белому дому пуляли из танков! — услышал он взволнованную скороговорку своего лучшего друга Юрия. Там всё горит!
       — Где, в Штатах что ли? Ну, наконец-то.
      — Какие Штаты! Даже не в Чили. Это там не привыкать. В Москве. Грохнули по парламенту, как в занюханной банановой республике. Вариант штурма Зимнего образца 1917 года. Только в семнадцатом-то пальнули холостыми, а здесь  по-настоящему. Там целый этаж в огне, дым чёрный из окон валит. 
    — У тебя что с голосом, — прервал друга Валентин. — Тараторишь, как футбольный комментатор. Успокойся, как-то должно всё это было прорваться. Не переживай, перебесятся и те, и другие. Тянется эта бодяга больше года, договариваться не хотят, вот и грохнуло.
     — У меня отец в Москве, два дня назад уехал поддержать советскую власть. Боюсь, он там в Белом доме и обороняется, если жив остался.
       — Да, скверно, — Валентин немного растерялся, не зная, как успокоить друга. Оказаться там, где стреляют по тебе, да ещё из орудий — тут лотерея, как повезёт. Не для возрастных повстанцев, а Юркиному отцу к шестидесяти годам.
      — И мать с ума сходит. Уж как уговаривала его никуда не ездить, всё равно укатил. И я то об этом случайно узнал, от знакомого. Думал он просто в командировку.
      — Ладно, не истери, не война всё же. Пугнули я думаю. Там же с обеих сторон приятели да собутыльники, может всё обойдётся!
     — Непохоже. Отец туда ездил 11 сентября, на совещание в Парламентском центре, куда съехались представители Советов со всей страны. Приехал довольный, говорил, сначала думал их всех арестуют, но потом что-то там случилось, договорились кажется, Ельцин с Хасбулатовым. Отец рассказывал, на входе в Парламентский центр было несколько колец оцепления, а когда выходили — ни милиции, ни КГБ не видать было. Ну все и успокоились. А эти выгадали время и вдарили. — Голос у Юрки срывался и слегка дрожал, он, историк по образованию, понимал, что эти события могут развязать в стране гражданскую войну, где судов нет, а есть трибуналы и где пленных не будет. 
      — Ладно, не боись, надо ждать. От нас ничего не зависит. Все революции в столицах происходят, сам говорил.
      — Прождали уже, всё прождали. Может заедешь к нам, если не боишься?
      — Чего мне бояться. Не говори ерунду.
    — Репрессии могут начаться против защитников Белого дома. Помнишь из истории, как было в Чили. Ворвались сторонники Пиночета во дворец Ла-Монеда и перестреляли всех. Остальных на стадион.
    — Ну, полно, мы всё-таки европейская страна. Уладиться, я уверен. Сейчас зайду куплю что-нибудь на ужин  и заеду, не дрейфь.
   Валентин положил трубку на место и, крикнув сестрёнке, что пошёл к приятелю, поспешил на улицу, чтобы увидеть возможные признаки каких-то событий, происходящих в 200 километрах от родного города в огромной столице Великого государства, где, как ему казалось, была концентрация самых умных и талантливых людей, государственных мужей, умеющих решать самые тяжёлые и запутанные вопросы. А тут. До стрельбы довели. Умники! Неужели всё так плохо? В 1991-ом только побряцали оружием, а сейчас, значит, всё не понарошку.           

   Сестра, конечно, слышала весь разговор брата с приятелем, но даже не шелохнулась. Ей казалось, что всё это её совсем не касается, что самое главное — получить высшее образование, хорошую работу и удачно выйти замуж. А политика дело взрослых, пусть сами разбираются. Она встала из-за стола, заваленного книгами, конспектами и всякой девичьей чепухой, заварила себе крепкий кофе, намолов его в стариной ручной мельнице и продолжила читать монографию по «Слову о полку Игореве» — суровой военной поэтической прозе, главная мысль которой была в том, что наши князья никогда не умели ладить друг с другом.

Глава II

      Когда Валентин вышел на улицу он не заметил никаких признаков того, что в стране происходят трагические события, грозившие перевернуть жизнь людей и необязательно в лучшую сторону. Старик Окуджава спел как-то в одной из своих песен, что «пряников в жизни всегда не хватает на всех». Как обычно, многим и не достанется, как бы не развернулась эта грузная, с непредсказуемыми выходками в самое неподходящее время тётка-история, которая даже не считает нужным как-то объяснить свои выкрутасы. Есть кому и без неё. Десятки учёных людей, — плешивых и волосатых, в очках и без них, молодых и стариков, — по прошествии лет расскажут про неё всё, либо восхваляя её ум, дальновидность и желание добра, либо с удовольствием вколачивал в неё гвозди  острых суждений. 
    Ни танков, ни БТРов, ни даже усиленных нарядов милиции или военных патрулей он нигде не заметил. Некоторые люди даже улыбались, а какой-то парень, спасаясь от мелкого дождика-сеянца с девушкой под балконом старинного дома, даже рассказывал ей старую и вечную сказку, в которую и сам верил. Ну а содержание этой сказки знает каждый, у кого хоть  раз перехватывало дыхание при виде предмета своей любви. И всё же и в природе и в человеческой жизни что-то происходило, едва  уловимое, почти незаметное, понятное только знатокам. Навстречу Валентину попалась пожилая женщина, укутанная в плащ-болонью, которые вышли из моды лет тридцать назад, держа в одной руке старую авоську,  набитую пачками соли и сахара, а в другой пакет с голливудской красавицей, из которого выглядывало несколько батонов.
    У здания местного совета тоже было тихо и спокойно, как всегда, зато на перекрёстке он заметил чёрную «Волгу» с двумя нулями на номере, что означало её принадлежность местному начальству. Судя по положению, машина по привычке проскочила на красный свет. Около «Волги» стоял высокий, по современному одетый мужчина лет сорока, а рядом простоватого вида сержант-гаишник, видно, недавно перебравшийся из какого-нибудь посёлка в город и уже почувствовавший силу «волшебной» палочки в полоску. Валентин услышал обрывок их разговора.
      — Отпусти, парень, нам некогда. На совещание спешу. Я председатель совета народных депутатов.
    — Советской власти больше нет. Всё, дядя! Платите штраф, — не скрывая своего хамского торжества произнёс сержант, чья обязанность на этом перекрёстке раньше заключалась в отдаче чести проезжавшим начальственным машинам.
    Чем закончился диалог этих двух людей, Валентин не услышал, но слова милиционера резанули его слух. Все двадцать два года его жизни прошли с сознанием того, что эта власть незыблема, чтобы не случилось.  А здесь что? Нагловатый сержант будто произнёс приговор. И впервые за сегодняшний день Валентину стало не по себе, он как будто сразу продрог на холодном октябрьском дожде и, чтобы согреться, торопливо зашёл в маленький продуктовый магазин, где было тепло и малолюдно. Да и понятно: купить там было почти что нечего. Раздосадованный Валентин, покинул магазин, сунув в карман куртки пару банок скумбрии в масле, которую он жутко ненавидел с первого курса, когда выезжал со стройотрядом возводить коровник.                     Заработали они там неплохо, но не только  деньги, а и гастрит, ну не все, конечно, а только особенно нежные. В сельмаге они съели залежи этой самой скумбрии, поскольку если там что-то и появлялось, то не надолго и в малых количествах. Потом, правда, директор сжалился над ними и выделил им годовалую тёлку на съедение, но лишить её жизни предложил им самим. Все приуныли, а девушки сказали, что они это есть не будут, даже если им придётся умереть с голоду. Поиски палача длились целый день, пока Валентин, как человек догадливый, не достал из своего рюкзака запрятанную на случай простуды бутылку «Столичной» и не подкупил ею тракториста, молодого весёлого парня, отслужившего в армии, и не где-нибудь а в десантуре. Он-то и совершил это жертвоприношение. Прямо при них. Валентин хотел было уйти, да постеснялся прослыть слабонервным. И после этой экзекуции понял, что карьера забойщика скота ему точно не светит. Телёнка они съели. Вместе с девушками. И только одна, нежная и голубоглазая Настенька (правильно сестра указала его типаж), упорно ела за обедом вместо чудного жаркого  скумбрию в масле из слегка заржавевшей банки. Правда к вечеру и она сломалась, когда тракторист приготовил им настоящий шашлык, запах которого убивал мгновенно все моральные принципы. Валентин, взяв горсть шашлыка, подошёл к девушке, сидевшей в сторонке и покормил её, как птичку, прямо с ладошки. После этого случая что-то у них связалось, а потом развязалось на несколько лет. Учились-то они в разных вузах и в разных городах. А недавно случайно увиделись. Вот Валентина и потянуло на «Евгения Онегина». Тем более и предлог был подходящий — требование шефа. 
    Они не виделись с тех прекрасных пор, когда отпраздновав завершение строительства «коровьего дворца», как они назвали то, что соорудили из брёвен, досок, гвоздей и шифера, на другой день разъехались по домам и их прогулки под наблюдением мрачноватой луны, обнимашки с поцелуями, которые и были пределом того, что они себе позволяли, остались в прошлом. Они тогда были юны, легкомысленны и твёрдо уверены в том, что жизнь, как Дед мороз, будет дарить им только подарки. Да, с тех пор они и не встречались, хотя некоторое время позванивали друг другу, правда, всё реже и реже. Да и темы разговоров как-то быстро исчерпались. Валентин не то чтобы забыл о светловолосой ясноглазой и немного пугливой девчонке, родившейся по ошибке не в девятнадцатом веке, а в конце двадцатого, но… вскоре он познакомился с юной пианисткой Наташей, с которой ему пришлось регулярно ходить на концерты классической музыки, потом появилась Марион, студентка из Франции, изучавшая в России русский язык, потом… Ну, это долгая история. А Настю он встретил случайно и ни где-нибудь, а в в своём офисе. Она была не одна, а вместе с каким-то громилой, небрежно одетым парнем со спортивной стрижкой. Они сразу узнали друг друга, но задушевной беседы у них не получилось. 
     С ними работал сам шеф, подбирая подходящий вариант для них. Как понял Валентин, парочка хотела приобрести квартиру в Петербурге через их контору. У шефа с бывшим Ленинградом были налажены хорошие контакты и он охотно взялся за эту работу. 
      Валентин и Настя поздоровались, поулыбались и разошлись. Настя задала ему только один вопрос: «Ты что, здесь работаешь?»
      У него тоже вертелся на языке свой вопрос — кто этот верзила рядом с тобой, но он воздержался. Обговорив все варианты и заключив договор, его бывшая девушка, превратившаяся в клиентку, ушла. Валентин взглянул одним глазком в договор — фамилия у неё была прежняя.  Значит не замужем. И ему почему-то стало весело, как будто что-то свалилось  с души. Примерно так чувствует себя человек, внёсший последний взнос за ипотеку.  
     Валентин оторвался, наконец-то, от того винегрета, который был в его голове, поскольку он подходил к дому своего приятеля.
     Юркин дом, где тот жил с родителями, находился в самом безопасном месте города — напротив огромного, мрачного, отягощенного дорическими колоннами здания, в котором располагались сразу два силовых ведомства — бывшее КГБ, которое начали регулярно переименовывать, и МВД. 
     В тот самый год, когда был издан прочитанный Валентином томик Пушкина, зэки, которые хотели выйти на свободу с чистой совестью, воздвигли это здание, покрасив его в подобающий ему серый цвет — цвет безысходности и безнадёги, чтобы сразу избавить людей от иллюзии по поводу его назначения. Народ сразу же и окрестил его «серым домом». Это привилось и не изменилось, даже тогда, когда в годы перестройки его перекрасили в радостные цвета, которые тем не менее смотрелись как варианты серого. Однажды его покрасили в солнечный цвет, но даже это не подвигло население назвать его «солнечным домом» или на худой конец «жёлтым домом». Он так и остался серым. Но ходить мимо него стало все же не так тягостно. 
   Валентин у которого вид здания не вызывал отрицательных эмоций — несколько приятелей отца там служили и были у них частыми гостями, пристально вглядывался в окна здания, но  не увидел никаких признаков суеты и тревоги. Около самого здания смирно в ряд стояло несколько оперативных машин, никто не запрыгивал в них на ходу, снимая пистолеты с предохранителей. Людей в форме вообще не было видно, кроме одного лейтенанта в помятом кителе, который стоял на ступеньках возле главного подъезда и курил сигарету. В самом здании, как было известно Валентину от приятелей отца, курить запрещалось. Это спокойствие никак не вязалось с паникой и истерией, царившей на экранах, и немного успокоило Валентина, исповедовавшего философию тех, кто всегда считает, что бутылка наполовину полная, не наполовину пустая. 
     Он знал из истории своего государства, что все революции начинаются у нас в столице, а провинция спокойно и без сопротивления подчиняется самоновейшим предписаниям, идущим из Питера или Москвы. Но выполнять их не спешили и на руководящих бумагах мудрые местные чиновники накладывали аккуратные резолюции, вроде: «Ознакомился», «Пр. ознакомить руководство» или уж совсем смелая: «Пр. переговорить!» О чём? Да мало ли о чём. Если спросят суровые люди из победившей стороны всегда можно объяснить, что поговорить хотели о погоде. Такая резолюция вроде спасательного круга. Многих она спасала в переломные годы. И многих ещё выручит. У нас очень не любят тех, кто не умеет угадывать. И что этим недогадливым делать потом.
   — Может Юрка что-то не так понял, — предположил Валентин, входя в подъезд, где пахло чистотой, а стены не несли на себе никакой информации ни в виде слов, ни в виде рисунков. Дом был ведомственный и чужие здесь не ходили.
    Юрка открыл ему дверь не сразу — заглянул в глазок и убедившись, что это свой человек, впустил. Но при этом он не выглядел человеком, нуждающимся в утешениях и сопереживании. Он широко улыбался, демонстрируя, что к дантисту попадёт еще не скоро. 
     — Отец только что звонил, — затараторил он. — Домой едет на электричке. Его задерживали, но потом отпустили после проверки документов. Но все данные записали. Заваруха, говорит, страшная. Снайперы работают, есть погибшие и раненые. Многих похватали и увезли куда-то. Главное он, невредим, — закончил Юрка свой взволнованный монолог. 
     Потом, понизив голос до конспиративного шепота, произнёс: «Я думаю, ему дома ночевать нельзя. Может к Вам его отправить на несколько дней, пока всё успокоится?»
     — Да какие вопросы! Конечно, спрячем! — растерянно ответил Валентин; он никак не мог воспринимать всё это серьёзно.
      Всё происходящее он продолжал воспринимать как какую-то опасную игру-недоразумение, связанную с амбициями двух лидеров, которые не хотели договариваться и в чём-то уступить друг другу, забыв заповедь, что политика — это искусство возможного. В эти месяцы войны двух ветвей власти ему казалось, что всё это временный разлад и что завтра или послезавтра протрезвевшие лидеры скажут: всё, хватит, восстанавливаем Союз и строим новое государство свободных и счастливых людей. 
      Поиграли в самостийность и довольно!
   Но сегодняшний Юркин монолог и случайная реплика сержанта милиции настраивали совсем на другой лад: в их жизнь врывается, как холодный воздух в распахнувшуюся форточку что-то страшное и уже неостановимое. И ему впервые  стало по настоящему жутковато!
   Юрка, заметив состояние приятеля, вдруг предложил: «Давай-ка выпьем, у меня хороший коньяк, батькин, настоящий армянский, ещё с советских времён. Запах как поэма. Отец запас, когда возможность была. Напиток полковников и генералов.»
     — Наливай, — сразу согласился гость. — А то действительно что-то не по себе. 
     — Да, не дай Бог все пойдёт по чилийскому сценарию, я ведь научную работу писал по перевороту в Чили. Дворец Ла-Монеда, президент Альенде с автоматом. Танков он не испугался, держался до упора. 
      — Его ведь застрелили, кажется...
      — Да, убили за стакан молока.
      — Как это?
    — Он в этой тогда нищей стране ввёл закон, по которому каждый ребёнок должен был ежедневно получать стакан молока. Кто-то этого не мог пережить.
   — Ладно, давай коньяком займёмся. Чили далеко и там все давно успокоились. 
     — Давай за мир во всём мире.
   — И за высокие надои! Вся страна об этом мечтала, — засмеялся Юрка и медленно, как знаток, стал тянуть червонное золото настоящего армянского коньяка.
     Валентин в этом напитке ничего не понимал, поэтому сразу опрокинул рюмку, как это и было  принято на студенческих вечеринках.
    — Ну, не в коня корм, — констатировал Юрка, увидев такое варварское отношение к благородному напитку.
      — Сестрёнка, дайка нам что-нибудь закусить! — Крикнул Юрка. У него тоже была сестрёнка.
     — Идите на кухню, сейчас всё приготовлю, — показалась в дверях девушка модельного роста, приветливо улыбаясь парням.
   Она была студенткой-второкурсницей факультета журналистики. Да ни какого-нибудь скороспелого провинциального университета, а Петербургского, где учились когда-то лучшие умы России. 
     Девушка, её все звали Женя или Женька, стояла перед друзьями в одном домашнем халатике, открывавшего её бело-розовые коленки. Ну брат не в счёт, а вот Валентин волей-неволей остановил свой взгляд на этой детали, затем взгляд его пошёл вниз и он увидел, что девушка была босой.
     — Женя, когда у тебя День рожденья? Я подарю тебе тапки, — великодушно предложил он.
    — Не нужны мне твои тапки, а босой ходить полезно, вся отрицательная энергия уходит в пол!
    — Ну не хочешь тапки, я сплету тебе экологически-чистые лапти. Я умею. Меня дед Андрей научил, сосед по даче. Он их на продажу плетёт. И покупают. 
     — Да ну тебя, — просто отреагировала девушка и ушла на кухню, довольная тем впечатлением, которое она произвела на Валентина,  с которым была знакома с раннего  детства. И что греха таить — он ей немного нравился. Правда раньше.
        — Ну и денёк, одни Евгении и все из Петербурга. Правда, фамилии разные. Утренний Евгений — Онегин, а дневная — Евгения Бельская. Какая у тебя всё же пышная фамилия.     — сказал Валентин, тоже войдя в кухню.        

      Девушка удивлённо посмотрела на Валентина, потом подошла к нему, взяла его за плечи и заглянула в его глаза. Сделать это было нетрудно, поскольку роста они были одинакового. Женька даже, пожалуй, была на пол пальца выше. Проделав всё это она тихо прошептала: 
     — Валька, ты читал Пушкина? Невероятно. Ты же его терпеть не мог, я же помню!
    — Я Карнеги на днях прочитал. Это английский шпион, написавший книгу: «Как приобретать друзей?» Недавно её у нас издали, раньше,  говорят, секретная была.  Ну вот как следствие — читал Онегина. Надо с шефом как-то сойтись, а то, чувствую, выгонит он меня с работы раньше времени.
    — Ну, я-то думала… — Она открыла холодильник и вытащила оттуда целую палку колбасы, которую быстро порезала на кружочки и выстроила из них небольшой макет, крепостной башенки.
    — Ну, питайтесь, — сказала она и вышла из кухни, оставив после себя кроме колбасного архитектурного шедевра ещё и лёгкий запах французских духов,  которые всегда водились в их доме, даже в годы господства «Красной Москвы».
Валька хотел разлить коньяк по чайным чашкам, но Юрий не зря носил такую звучную фамилию и принёс специальные бокалы.
  — Женька может выпьет с нами? Давно уже совершеннолетняя, в университетской общаге, наверное, уже напробовалась. 
    — Нет, мы ей там комнату снимаем у дальней родственницы. Так что нравы общаги её не касаются, надеюсь. Так, Евгения? — громко спросил девушку брат.
  — Поздно ты меня воспитывать начал. Без тебя воспиталась, сама. Я не переношу эту гадость, Как вы её только пьёте? 
    — Молодец, умница, — оценил девушку гость. После коньяка они с Юрием чуть раскраснелись и слегка повеселели и события, развернувшиеся не так далеко от них уже не казались такими грозными и опасными. На этом обитаемом островке мира и благополучия им было хорошо и спокойно и не хотелось ни думать не говорить о чём-то тревожном, что могло ворваться в их жизнь и разрушить её.
    — Женька, когда назад в Питер?  — поинтересовался Валентин, дожевав свой бутерброд и встав из-за стола.
    — Завтра, отпустили всего на три дня. У нас строго. Да я и сама пропускать занятия не люблю. Мне интересно.                         

    — А что сорвалась вдруг домой? Вроде у Вас ничего такого не случилось, к счастью.
    — Коля на побывку приехал из армии. Загребли его в прошлом году, как не бегал от военкоматчиков, а всё равно попался. В институт провалился, сдал на тройки да четвёрки — ну и не прошёл по конкурсу. Ты ведь тоже не служил. Тебя, наверное, тоже ловят! — показала девушка своё маленькое жало, которое у них всегда наготове. 
   — Зря стараешься, у меня плоскостопие. Меня заберут, только если война начнётся, — серьёзно ответил Валентин, стараясь не показать, что этот разговор ему неприятен.
  — Хитрый ты, Валька. С детства был хитрым, — засмеялась девушка. Выкрутился. Сколько стоит твоё плоскостопие, а? 
   — Причём здесь это! Подал Бог на бедность — отмазку от Красной армии, — пробормотал Валентин. — Не я ж себя освободил, а комиссия. Я ведь даже не знал, что у меня это дело. Я бы бегать не стал, как некоторые.
   — Вот и надейся на Вас, защитники, — опять уколола его девушка, явно пытаясь задеть за живое.
     — Женька, убери жало и не надувай капюшон. — пресёк агрессию брат.
    Валентин благодарно взглянул на друга, поскольку такой поворот разговор был ему неприятен. И не то, чтобы он стыдился чего-то, нет, времена сейчас не те, но всё же неловкость некоторую испытывал. Видно глубоко сидел в нём отголосок тех времён, когда девушки не выходили замуж за ребят, которых не взяли в армию. Не взяли значит — больной, а в таком случае какой из тебя муж! Но это было давно, очень давно, как писали в старинных сказках, даже старики не помнят.
    Агрессия Женьки немного и обидела, и удивила Валентина. Девушка, сколько он её помнил всегда была тихоней. Слова лишнего не скажет — но Питер, кажется, начал менять её, тем более, что она готовилась стать журналистом — и как же тут без острого язычка.
    — Ну ладно, потренировалась на мне, госпожа студентка, брат твой  и ты в моих утешениях не нуждаетесь. Я у Вас поел и выпил — так что пойду. Дома такая же особа меня ждёт, только голодная, надеется, когда брат вернётся и покормит её. Юрка, приводи к нам отца, без проблем!
   — Спасибо, мне действительно было не по себе, да и Женька задёргалась. Видишь сам, нервничает девчонка.
     — Ладно, проехали. Кстати, когда у тебя собеседование-то,
     — Через неделю. Хотя из-за этих событий в Москве всё может затянуться. Тем более — организация новая, только создаётся. У нас же её никогда не существовало даже во времена царизма. Тогда все налоги и так платили. Вот название мне не нравится — полиция. Термин в нашей стране скомпрометированный . Полицаями звать будут, вот увидишь.
      — Ну, полно, привыкну Войдёт в обиход, никто и замечать не будет . 
    — А вообще там ещё ни коня, ни воза. Ну надо куда-то приткнуться. У нас в роду все государству служили. Да и в армию оттуда не заберут. Лучше уж здесь посижу, дома.
   — Ладно не фантазируй. Давай, жду Вас вечером, устроим в лучшем виде нового подпольщика. Ну, пока без пароля обойдётся. 
     Валентин уже сунул одну руку в рукав своей куртки, как в дверь позвонили.
     — Ну вот, демократическое ЧК, — неловко пошутил Юрка, чуть побледнев.
   — Это ко мне, — крикнула Женька и побежала к двери, на ходу поправляя причёску и стараясь не потерять тапку с ноги. Этого гостя ей не хотелось принимать босой.

                              
Глава III

    Парни вышли в коридор вслед за девушкой, которая открыла дверь и в прихожую вошёл высокий, светловолосый парень в военной форме, замазанной свежей грязью на коленках и бушлате.
   Привет, привет, ты что-то задержался! Где это так изгваздался? — затараторила Женька и, чуть покосившись на Валентина, чмокнула в щёчку своего солдата. 
     — Ну и королевство у нас, — привет Женя, — возбуждённо проговорил солдат, снимая бушлат.
    — Прямо около Вашего дома попал в перестрелку, представляете? Рядом с МВД и КГБ. Чудеса, исчез страх Божий, исчез точно! Хорошо в армии кое-чему научили, бросился на землю, не разбирая, прямо в лужу. Но хоть не задело, вроде бы. 
   Он подошёл  к зеркалу и начал себя рассматривать — нет, крови вроде не видно.
  — Расскажи, как всё было-то, — спросил Юрка, взглянув на сестру, которая стояла рядом с солдатом бледная и испуганная.
   — Да как в дрянном фильме. Я иду, на светофоре притормозили две иномарки и из одной через окно начали палить из пистолета. А куда — я не понял. Секунды три — и все разъехались, никого вроде, не задело. Наглецы, там на светофоре сержант стоит с палкой, так тот даже не сумел среагировать. Пока свой пистолет доставал — всех уже след простыл. Там бабка какая-то в обморок упала от всего этого, так я скорую вызывал. Милиция почти сразу появилась, здесь же рядом. Меня опросили, адрес воинской части записали, сказали — вызовут, если понадобиться.
    — А ты когда в часть уезжаешь? — озабоченно спросил Юрка, опять взглянув на сестру, которая, ни слова не говоря, взяла солдатский бушлат и пошла в ванную отмывать его от грязи. Её, бедную, прямо трясло всю после всего услышанного. 
     — Через три часа мой поезд, сегодня, — ответил солдат, снимая ботинки и высматривая какие-нибудь тапки.
     — Вот и хорошо, — искренне обрадовался Юрка. Это решает многие проблемы и сразу. Пойдём, я дам тебе свои джинсы, походи пока в них, а сестра обиходит твою амуницию. После этого дуй на вокзал и мотай отсюда как можно скорее, а то можешь попасть в такие жернова, что не обрадуешься. Милиция сама разберётся с этими бандюками. 
    — Ну что, уходя, уходи, говорил Козьма Прутков. Я пойду, — проговорил Валентин, до сих пор молчавший, — Звони, Юрка, вечером жду . 
      — А совет, правильный, — обратился он к Николаю. Времечко наступает — то ещё. Женька, привет, — крикнул он и вышел вон.
    На улице, около светофора, где произошла перестрелка, он ожидал увидеть кучу милиционеров и зевак, но нет, всё было тихо, только один лейтенант с усталым лицом разговаривал со старушкой, делая пометки в своём блокноте. Происшествие было настолько обыденным, что никого особенно и не взволновало. Главное, трупов не было, а постреляли так, для устрашения.  
     В это время вода, пройдя через сито небесное, обрушилась на город холодным и частым осенним дождём и смыла людей с улиц. Да и к лучшему, а то — здесь бандиты стреляют, в Москве из танков палят по Верховному Совету.  В общем, ни за что можно получить свинцовую пломбу на лоб. Природа, а скорее всего Бог, милосерднее людей. 
    — Да, знание «Евгения Онегина» может и не пригодится, — с усмешкой пробормотал Валентин. — Женька-то стала совсем невеста, — похорошела, симпатичная. А подростком была, как гадкий утёнок, —  долговязая, тонконогая, жаловалась брату, что мальчишки с ней не дружат. Плакала даже. А сейчас, вон какого бойца зафрахтовала.
   Она так взволновала Валентина, что он даже почувствовал нечто вроде ревности, поскольку всегда считал, что Женька к нему неравнодушна с детства. А здесь — и приехала специально, подгадала под его отпуск, и видно ждёт его из армии. А он всё маленькой её считал, угловатым неловким подростком. А утёнок давно стал лебедем. Сейчас распустит крылья — и улетит. 

Глава IV

      Проводив приятеля Юрка взглянув на часы. Через полчаса приходит, поезд, на котором возвращается его отец, слава Богу, целый и невредимый. Теперь только бы здесь все обошлось. С отца уже хватит таких выступлений: в 1991 году во время ГК ЧП из-за того, что высказался среди сослуживце в его поддержку, со службы уволили, хорошо хоть пенсии не лишили. Ну, тогда этим всё и обошлось, а сейчас… Если уж начали танки применять, до чего они ещё могут дойти. Надо, пожалуй, встретить отца да отвезти его на несколько дней на дачу, что осталось в наследство от тёти Лиды. Это вернее, чем к Валентину.
    О ней никто не знает, это обычная домушка в дачном посёлке, построенном ещё в 1960-х годах, маленькая, тесная, но с печкой. Там всё есть, что надо. А потом видно будет. Уж больно призывы-то сволочные: «раздавите гадину». И что они лютуют? Актёры, режиссёры знаменитые. Сколько злобы. Это о власти, которая их учила, лечила, давала звания народных, деньги на их спектакли и книги. Правильно говорят, что до революции лицедеев даже нельзя было хоронить в пределах церковной ограды. Только за ней. Ну да ладно. Можно бы и на свою дачу, там покомфортней, да её все знакомые знают, многие там бывали на шашлычках. Поедут искать туда, если что! 
  Отец любил там проводить свой отпуск, порыбачить да с мольбертом побродить по окрестностям. В юности он мечтал стать художником. Впрочем, в юности редко кто не художник и не поэт, только с возрастом у большинства людей это проходит, как веснушки,  а у избранных это остаётся и они создают либо «Девушку с персиками», либо «Евгений Онегин», а другие «Посещение (Сталиным, Хрущёвым или Брежневым)» колхоза «Путь Ильича» или поэму о трудовых буднях комбайнёров. Так было раньше. Сейчас, конечно, всё иначе. Он уже готовился к поступлению в художественное училище, показал свои работы профессиональному художнику, с которым познакомился на выставке его картин, побывал у него в мастерской, заставленной не проданными работами и бутылками, по которым можно было изучать географию нашей великой родины, послушал речи дышавшего перегаром мэтра и решил для себя — пусть я лучше останусь любителем. Мне этот мир не удивить.
    — Зато он удивил своего отца, который сыну не перечил, но всё же желал ему другую судьбу: офицера, например. Хотя у него самого карьера военного не сложилась. В 1960-х он попал под сокращение армии на 1 миллион 200 тысяч, которое затеял Хрущёв, тогдашний генеральный (или первый) секретарь ЦК КПСС. Кто уже это помнит...
  В общем, отец Юрия окончил технический ВУЗ, много занимался общественными делами и вскоре стал комсомольским лидером. Впереди был светлый путь в лидеры партийные, — этот социальный лифт работал исправно, но в тот период шло обновление органов КГБ и ему предложили перейти туда на службу. Приглашение было сделано в такой форме, что отказаться он не мог. Да и не хотел. Путь этот оказался длиной в жизнь, но он об этом не жалел. Да и что толку жалеть? Жизнь не театр, не сыграешь на другой день в другой пьесе и в другой роли. Банально, конечно, но так и есть. Но мольберт он не выкинул, а оставил до тех времён, когда у него появиться время. Жизнь, как хрустальная вещица, переливается на солнце разными разноцветными искорками, манит, обещает праздник, но изначально это хрупкий подарок Бога — одно неловкое движение  и на полу лежат бесполезные осколки, которые тоже сверкают радостно на свету, но кого это радует? Их подметут и выкинут. Может быть жизнь Юриного отца и превратилась бы в блестящие осколки, среди тускло светящихся полковничьих звёзд, отменённых орденов, и ещё всякой всячины, сопровождающей его жизнь. Но этого не произошло.
   У него появилось время и он опять, как в юности, взялся за мольберт и пристрастился к охоте за красивыми пейзажами, которые потом и пытался перенести на холст. И ему стало всё равно, кто и что об этом думает, хотя, как человек разумный, он понимал, что все его картины чистой воды любительщина. Он щедро раздаривал их своим товарищам и некоторые даже рискнули их повесить на стенках в своих квартирах. Хотя он, профессионал-контразведчик, подозревал, что их вывешивали в те дни, когда  ожидали его в гости. Впрочем, мольберт вскоре был отложен в сторону и огромная воронка политических событий, образовавшаяся на огромном пространстве страны втянула его внутрь и вскоре он неожиданно для себя выиграл выборы, стал депутатом, а потом и возглавил один из советов. А тут — новый Октябрь. А народ как обычно, забыли спросить, хочет ли он этого, нового Октября! Так уж сложилось со времён «Слова о полку Игореве».
   Юрий вытащил сигаретку, прикурив от зажигалки, на боках которой был изображён звездно-полосатый флаг, и задумался о том, что ему делать с влюблённой парочкой: оставить их в квартире одних он не то чтобы боялся, но опасался. Женька, по его мнению, совсем ещё дурочка, не дай Бог случись что — залетит и всю жизнь себе испортит. Юрка наслушался и начитался таких историй, поскольку в районной администрации он работал в отделе писем и обращений граждан.
     А туда эти короткие романы, написанные матерями-одиночками в страничку или две поступали регулярно. И всегда кончались одинаково: помогите получить жилплощадь, устройте на работу, дайте пособие, поскольку ребёнка нечем кормить. Раньше власть как-то с этим справлялась, а сейчас ей было не до того. Впору удержаться.
    Хотя Женьке такая участь и не могла грозить — но брат решил, что бережёного бог бережёт. Вслух он бы никогда не сказал, что любит сестру, переживает за неё, что он не хотел отпускать её учиться в Питер — город тревожный, который сотрясали последнее время криминальные разборки, это было не в его характере, но он всегда охранял её, как хорошая собака, готовая облаять и укусить любого, кто приблизится к ней. Её нынешнего ухажера он знал с детства, Женька подружилась с ним ещё в школе, они даже уроки делали вместе, вместе готовились к выпускным экзаменами, поступали в один университет, но Кольке не повезло. 
      Докурив сигаретку, Юрка крикнул: Женька, Коля, идите сюда!
   Женька и солдат, видно, только что оторвались друг от друга, но, покорно прервав своё приятное занятие, вернулись в гостиную. 
   — Коля, сейчас я тебя завезу домой, возьмёшь всё, что нужно и на вокзал вместе со мной — и все, чтобы след твой простыл, понял.
     — Юра, мне собираться две минуты, у меня всё на вокзале, в камере хранения, дома я уже попрощался. Там знают, что я к Жене поехал, — улыбнулся солдат, не сводя глаз с девушки, которая удивлённо смотрела то на брата, то на своего парня, не понимал, почему такая спешка.
   — Вот и хорошо, предусмотрительный ты парень, как в воду глядел и что-то там увидел. Сейчас быстро вниз, в машину и вперёд. Мне ведь всё равно туда, хочу отца встретить с электрички.
    — Всё понятно, командир. Женька, ты меня проводишь, — спросил солдат свою возлюбленную. Девушка, невольно взглянув на брата, молча пошла в свою комнату, чтобы переодеться и вскоре вся троица покинула свой островок безопасности и вышла в холодный осенний и опасный мир, где чаще всего берутся во внимание сила и деньги, а не любовь и порядочность. А когда было иначе? Может когда-нибудь и было! Или будет? Лет через сто. Такой срок отводил на переустройство России Чехов. Как в воду глядел — через 100 лет в 1990-х всё переустраивалось.
   — Юрию, перед тем, как сесть в машину, пришлось немного задержаться, поскольку девушка и солдат замешкались в подъезде и не трудно было вычислить причину этой задержки. Когда они все же появились, немного смущённые и слегка порозовевшие, у Женьки прямо две розы распустились на юных щёчках и брат опять почувствовал нечто вроде ревности и не без некоторого злорадства подумал: «А сеструха-то  чуть выше парня. Не пара они, мужчина должен быть выше… А в общем-то с глаз долой из сердца вон. Разъедутся и все дела.» 
    Они ещё долго рассаживались в их старой зелёной «копейке», поскольку у девушки дверью защемило плащ, потом машина, бывшая когда-то гордостью их семьи, сразу не завелась, видно, обиделась поскольку её давно не мыли, а любая машина не любит быть грязной. В конце-концов она всё же прокашлялась и запела свою монотонную песню и они не спеша поехали на вокзал, давая себя обогнать всем, кому было невтерпёж. А таких было большинство. 
   На вокзале Женька попрощалась со своим солдатом на редкость целомудренно, просто чмокнув его в щёчку — и всё. Воспитание у неё было, как шутил Николай, как у «смольной барышни». Ну, это он немного преувеличивал, рассчитывая, что Женька именно так и будет себя вести, пока он несёт службу за колючкой в ракетной части где-то недалеко от границ когда-то «братской» Польши, откуда опять полетели в нашу сторону проклятия, угрозы и требования извинений и покаяний. Полякам приказали забыть и огромные потери Советской армии при освобождении этой страны и территории, которые пожаловал им Сталин, дав выход к морю. Поэтому ракеты там были совсем не лишними. 
   Когда поезд тронулся, Юрка, всё время ревниво следивший за сестрой, заметил, что Женька вздохнула как будто с облегчением и если и взгрустнула, то всего на несколько минут. Девичья головка как танцпол — мысли там позволяют себе танцы мало похожие на те, что можно увидеть на школьных вечерах, на которых Женька почти всегда танцевала только с Николаем. Но потом судьба-разлучница показала ему рукой — тебе парень под Калининград, а тебе девушка в бывший Ленинград. Как в старой комсомольской песне: «Дан приказ  — ему на запад, ей в другую сторону».
    Сегодняшний поспешный отъезд, обозначивший то, в какое суетливое время мы живём, как тёплый ветерок расколол льдинку, на которой они стояли и трещина стала уже почти непреодолимой. Да и  неожиданный приход Валентина, превратившегося из студента-кавээнщика в статного молодого мужчину, уже не острившего по любому поводу, тоже внёс какой-то диссонанс в мелодию любви, которую едва можно было расслышать среди шума бывшей столицы Российской империи, разжалованной за свои провинности в областной центр, снисходительно называемый московскими снобами культурной столицей. Верх лицемерия.
    Отца им пришлось ждать ещё целый час, поскольку электричка московская,  по которой раньше можно было часы сверять, в этот раз опаздывала, причём её прибытие объявляли несколько раз, а она всё не прибывала. Это усиливало и без того нервную обстановку, которая чувствовалась на вокзале по напряжённым лицам сотрудников милиции и группам людей, кучковавшихся, чтобы обсудить последние известия из Москвы.
    Юрий с сестрой не найдя места, чтобы присесть, прогуливались взад-вперёд, чтобы скрасить утомительное ожидание и волей-неволей слышали разговоры, которые вели взвинченные ожиданием люди. 
    Небритый мужчина в старомодной шляпе и плаще с погончиками  объяснял своим слушателям, что такой бардак на железной дороге теперь надолго из-за протестов людей. Сославшись на начальника вокзала, с которым он якобы только что разговаривал мужчина заявил, что поезд задерживается из-за того, что под Ростовом люди перекрыли «железку», а милиция ничего с этим поделать не может. 
    Это никого не удивило, поскольку тогда такие перекрытия происходили часто и по любому поводу — люди понемногу втягивались в протестные  действия, вызванные задержками в выплате заработной платы и пенсий, массовыми обманами финансовых пирамид, действиями чиновников, не умеющих или не считавших нужным объяснить свои действия. В зависимости от ситуации перекрывавшим либо сочувствовали, либо честили на чём свет стоит и не рушится. В данной ситуации о сочувствии протестующим и речи быть не могло, поскольку людям приходилось торчать на вокзале и терять даром время.
    — Мы-то чем виноваты, разогнать что ли их нельзя? — к этому сводились мнения уставших от ожиданиях электрички людей.
     Наконец опять раздалось хриплое объявление, что поезд прибывает к первому пути и все сразу успокоились, пошли встречать своих близких, тревожно вглядываясь в приближающуюся тупорылую электричку.
     Когда отец выбрался из вагона, Юрий едва узнал его, так он изменился за два тревожных дня — впалые небритые щёки с седой щетиной, тревожный взгляд, помятые брюки и оторванный клок от куртки, наспех пришитый крупными стёжками, да ещё белыми нитками по чёрной ткани. Таким своего отца парень никогда не видел: тот всегда выглядел подтянутым и одетым с иголочки. А здесь… Всё говорило о том, что человек побывал в нешуточной переделке. Чуть прихрамывая, отец вместе с детьми направился к своей машине, знавший и более спокойные и счастливые времена.
   Они быстро переговорили, разместились и «копейка» на большой скорости рванула в сторону выезда из города.
     — Ты куда это? — не понял глава семейства.
    Забыл где дом?
   — Я хочу тебя отвезти на тёткину дачу, спрятаться там на несколько дней. Вдруг здесь проявят рвение и устроят «охоту на ведьм». А там тебя не найдут. Пусть всё уляжется. 
     — Что ты несёшь, парень. Я, полковник КГБ, Буду прятаться от этих крыс? Не дождутся! Не так воспитан.
      Он немного помолчал, а затем задумчиво сказал:                 

      — Да ничего и не будет. Они сами до смерти испугались того, что натворили. Я старый контрразведчик, вижу... Всех, кого повязали в Белом доме, кажется выпустили. Или выпустят…  Да и руководят ими американцы, чувствую их руку. Наши амёбы вряд ли бы на это пошли без их ведома, струсили бы. Как и те, в 1991-ом, начали и бросили, страшно стало, да и характера не хватило.
     — Ладно, отец, успокойся. Выбрался целым и невредимым — и хорошо. Сейчас домой, горячая ванна, обед, рюмочка коньяка.
      — Я чувствую от тебя попахивает, ты что же это за руль сел под мухой. Я тебя этому не учил. Нехорошо, не приучайся.
     — Да я немножко, стресс снять. Мы все тут извелись из-за тебя, особенно мать. Ты там где хоть был то? 
    — В Белый дом меня не пропустили через оцепление. Я и ещё несколько бывших военных с солдатами да милицией разговаривали, убеждали их не стрелять в людей, пытались усовестить. Ну тут нас и прихватили. Обыскали, нет ли оружия. Документы проверили, чуть не увезли куда-то, да у них автобус уже был битком набит. Нас двоих отпустили — меня и полковника милиции отставного. Да... Ну, давай домой, всё будет нормально. Но советской власти, кажется, конец. Профукали, как и СССР, — с горечью и дрожью в голосе сказал отец, и начал искать сигареты, но так и не нашёл их. 
    — Успокойся, отец, — опять проговорил сын, протягивая ему нетронутую пачку сигарет.
     — Ты что же, закурил?
     — Нет, так, держу на всякий случай, — отговорился сын.
   — Ну, сейчас как раз этот случай, ответил отец, взяв сигарету и с наслаждением закурил.
   — Пап, открой окно, я этот дым не переношу, — подала голос дочь, до этого сидевшая тихо, как мышка в норке. — И вообще вспомни свой возраст, за шестьдесят уже, тебе революции вредны для здоровья, как и курение.
    —Да, точно, отец. Твои поля битвы уже распаханы и засеяны. И не тобой! Так что настройся на спокойную жизнь, — сказал сын, подруливая к подъезду. 
     — Пап, а ты там не дрался?
    Вон куртка-то порвана, — спросила дочь, выходя вслед за отцом из машины. Таким своего отца она тоже никогда не видела.
     — Нет, — усмехнулся отец, — это я пытался вырваться, когда мне руку заломил сопляк какой-то, да не получилось. А тут их командир подошёл, посмотрел мой документ пенсионерский и приказал отпустить. Хороший парень.
      А на другой день на всех телеканалах начался пир победителей!
   — А что же Запад?  — спросит наивный человек, свято верящий, что  именно там находятся и всех судят самые справедливые арбитры, которые только и думают, как бы сделать очередное добро России.
    Они промолчали! Они сделали вид, что ничего особенного не произошло, а стрелять из танковых орудий по парламенту — дело столь же обычное, как дождь да туман в Лондоне и обжигающее солнце в Калифорнии. Дело сделано! Забудьте! Цветная революция, о которой всё время твердили западные кремленологи — совершилось. Они так хорошо Ленина изучали. С пользой для себя. 
      А о Юркином отце так никто и не вспомнил. Зато он никогда не забывал того, что видел и пережил в те дни в столице. 

 Глава V

    Валентин приехал на работу чуть раньше, желая показать шефу своё рвение. Знание некоторых заранее выученных строчек из Пушкина он уже продемонстрировал, за что удостоился скупой улыбки и дружеского похлопывания по плечу.
    Да только зря старался. Пал Палыч — так его все звали, даже не обернулся на скрип открывавшейся двери. Он сидел за своим рабочим столом и тупо смотрел в одну точку, как будто пытаясь разглядеть что-то. 
  Наверное так несколько миллиардов лет назад из подобной же точки, взорвавшейся под пристальным взглядом Творца, и родилась наша Вселенная, конечной фразой развития которой и стал этот стол с сидевшим за ним немолодым риэлтором Павлом Смирновым. Но под его взглядом точка осталась точкой. Здесь был другой случай, не космический, а земной, вернее, приземлённый.
    Валентин поздоровался, и чтобы не мешать самосозерцанию своего патрона, прошёл на своё место и приготовился начать хоть что-то делать и даже включил компьютер… да всё напрасно. Состояние шефа, созерцающего Великую пустоту, передалось и ему каким-то неведомым воздушным путём. 
    Так они молча просидели несколько минут, не обратив внимание, что нудный октябрьский дождик прошёл и  дружелюбное солнце протянуло им свой луч, как добрую руку, чтобы вытащить их из осенней депрессии.
    Валентин первый отреагировал на это дружеское участие светила небесного и с трудом выдавил из себя: «Что случилось, как Пал Палыч?»
   Ему очень не хотелось плохих новостей, и так последнее время их было с избытком.
    Было ясно, что произошла какая-то дрянь, да не простая, а особенная. Шеф, человек вполне стресоустойчивый, по пустякам не расстраивался. Тем более, что на любой случай жизни у него была приготовлена спасительная цитата из Пушкина, которая могла и убедить, и объяснить, и успокоить, и выход подсказать. Гений русской литературы несмотря на короткую жизнь, успел высказаться почти по любой теме. На то он и гений.
    — Бандиты, что ли наехали на него? — пришла ему в голову вполне уместная в те времена мысль. Дело в таком случае дрянь. Хотя до сих пор он как-то выкручивался.
   Шеф внезапно тряхнул головой, как будто вытрясая оттуда какие-то свои сомнения и произнёс: 
   — Все, Валька, кончилась наша работа! Я уезжаю. А здесь, в этой крысиной норе, пусть всё катится сам знаешь куда.
     И он завернул такой изысканный матерок, что ему бы позавидовал сам Эрих Мария Ремарк — автор «бродячего кладбища бюфштексов». От этого шедевра устного неформатного народного творчества, казалось, зарделись бы даже белые щёчки сахарницы, стоявшей на его столе.
   — А как же я? — вырвался у Вальки почти подростковый вопрос. По настоящему взрослые люди уже об этом не спрашивают. Что толку. Кто им ответит? Разве что соврут!
    — С тобой я всё решил. Но как ты решишь — сам думай. Пал Палыч встал со стула и переместил своё грузное от пристрастия к хорошей еде тело в огромное кожаное кресло, в котором, по его мнению, можно было жить.
     — А что, всё-таки, произошло, шеф? Нынешние события никак не повлияют на рынок жилья. Людям надо где-то жить, улучшать условия, разъезжаться — куда это всё денется. Даже стрельба в Москве этого не отменит. 
   — Ещё как отменит! Мой дружок из ОБЭП, который закрывал меня от бандитов, вчера был уволен. Нечистый его дёрнул оказаться в Белом доме. Как раз во время обстрела. Их потом всех и повязали. Он специально отпуск брал, думал не узнает никто. Куда там. «Телегу» прислали в Управление. Ну и всё. Слава Богу, самого хоть отпустили тогда. А без него меня так обложат — на трусы не хватит, ещё должен останусь. Я и криминал — две вещи несовместимые, как «гений и злодейство». В общем, поеду в родную Беларусь. Это же моя Родина, там поспокойнее, батька зажал всех, найду чем заняться. Бульбу начну выращивать. Или морковку, — задумчиво произнёс он, даже не улыбнувшись и забыв ввернуть крепкое словцо. 
      Пал Палыч зачем-то снял с пальца свой золотой перстень с крупным чёрным камнем, который он привёз из Афганистана, и долго вертел его, а когда решил вернуть его на место, перстень, почувствовав свободу, никак не хотел налезать на палец.
   Валентин с интересом следил, чем всё это кончится, а ветеран Афгана, поднапрягся и поставил на место изделие моджахедов, купленное в лавке в Кабуле. Самих моджахедов поставить на место он в своё время не успел — наши войска вывели. 
   — Как, кстати, батька твой, привёз очередной самокат из бывшей рабоче-крестьянской Германии? 
   — Пять дней дома отдыхает. Заказ выполнил, деньги получил. Собирается подержанные иномарки перегонять. Уже договорился, вроде. Говорит, можно хорошо заработать. Выгодно, в общем! 
    — Выгодно — невыгодно. Какая всё чушь! Мы с ним два офицера, оба через Афган прошли, все в медалях, а чем занимаемся? Стыдобища. Торгашами стали. Сказал бы мне кто несколько лет назад такое — я бы ему приборную доску попортил. А сейчас — вроде как в порядке вещей. А Виктор — молодец, — заметил Пал Палыч после паузы. — Не побоялся, в самое пекло залез. После того, как Белый дом взяли — разные отморозки могли и стрельнуть. Хотя он парень опытный, в Афгане участвовал в штурме дворца Амина, тогдашнего правителя. Я помню, когда ехали на операцию в БэТээРе вдруг какие-то камушки застучали по днищу и по бокам. Думали, дорога гравийная. А бывалый солдат нам говорит: всё, ребята, нас обстреливают. Да, камушки. Теперь у нас эти камушки. Говорят в Москве погибшие есть. Не хочется верить в этакое... 
      — По телеку вроде ничего похожего. Все вроде спокойно из здания вышли, — вставил словечко Валентин.
      — Да и не покажут, «демократы» — гуманисты, мать их.
    Пал Палыч подошёл к шкафу, где на видном месте стояло полное собрание сочинений В. И. Ленина, оставшееся от прежних хозяев. Здесь было какое-то государственное учреждение, упразднённое за бесполезность. Тома темно-синего цвета, добротно изданные и смотревшиеся очень солидно, поэтому новый владелец их и сохранил. Пусть стоят, есть не просят.
   За свою жизнь на политзанятиях Пал Палычу приходилось много раз конспектировать работы вождя, потом отвечать на каверзные работы политрука; у того был любимый вопрос: расскажите главную мысль работы «Материализм и эмпириокритицизм». Последнее слово из этого названия редко кто произносил без запинки. Курсанты что-то отвечали и тут же забывали. Чтобы хорошо и грамотно воевать, им эта работа была без особой надобности. 
   Но однажды, в этом же кабинете, Пал Палыч взял из шкафа наугад томик Ленина с работой «Развитие капитализма в России». И зачитался, поскольку там точно было описано нынешнее состояние России, да и ближайшее будущее.
   Когда он поделился своим впечатлением от этой работы с доцентом из университета, решившим продать доставшуюся по наследству квартиру, тот серьёзно сказал: «Это добротная вещь. По нынешним меркам на докторскую тянет.» Пал Палыч не удивился такой оценке, хотя и звучала она несвоевременно. Ленин из объекта поклонения превратился в объект критики. Здесь, как говорится, патронов не жалели, да что толку. Всё или почти всё отлетало от вождя, как «камушки» от того БэТээРа.
      В этот раз Пал Палыч достал из шкафа из-за томов Ленина бутылку виски, из холодильника  вынул кусочек льда и приготовился совместить шотландскую благодать и русскую замершую воду в одном стакане, но не успел. Открылась дверь и в офис вошёл невысокий плотный мужчина, одетый в «джеймсбондовый» плащ с погончиками. Воротник плаща был поднят, а старомодная шляпа надвинута на лоб. В общем, персонаж из фильмов 1970-х годов только с бородой, усами и лицом, на которое надо долго смотреть, чтобы его запомнить.
     — Пьешь в рабочее время, Семёнов! — громыхнул он командным голосом.
     На губу захотел!
    — Володя, — обрадовался вошедшему Пал Палыч. — Какими судьбами? Ты ведь вроде в Питере?
    Хозяин пока произносил эту фразу, автоматически достал второй стакан, тут же наполнил его и только после этого подошёл к пришедшему. Они выпили до дна, затем обнялись, подчёркивая этим принадлежность к закрытой от посторонних корпорации людей, прошедших Афганистан.
    Закусили они одной единственной печениной, лежавшей на тарелке уже дня три, аккуратно разломив её на две равные части.
      — Ну, проходи, садись. Во время ты появился, очень кстати. 
     Затем обернувшись к Валентину, сказал: 
    — Иди, погуляй, нам с корешком поговорить нужно. А в отношении себя — не дёргайся, работу я тебе нашёл, по крайней мере, на полгода. А там как пойдёт. В общем — сегодня свободен, а завтра всё решим, — Пал Палыч хлопнул парня по плечу и бесцеремонно выпроводил его из офиса. — Иди повтори первую главу Евгения Онегина: «Мой дядя самых честных правил» — в общем, давай. Всё в жизни пригодиться, и Пушкин, и вон Ленин.
    — Эх, дядя Паша, вот если бы набитый долларами бумажник — вот это бы в жизни пригодилось.
     — А цены на Пушкина и Ленина упали на Нью-Йоркской бирже.
     — Ладно, потом пофилософствуешь «наследник всех своих родных». Иди уж...
    Свободное время, неожиданно свалившегося на Валентина, его не обрадовало, поскольку могло означать неприятную вещь — он оказался без работы. В то, что Пал Палыч что-то ему подыскал, плохо верилось. С работой сейчас везде тяжело, а уж архитекторам и подавно. Производства сворачиваются, поскольку их продукция никому не нужна; инженеры, учителя и врачи поневоле становятся челноками и тащат в Россию огромные сумки со шмотками из Польши, Турции и других стран, насыщая рынок барахлом и обеспечивая хоть какое-то равновесие в этой жизни себе и другим.
     Валентин стоял около офиса, не зная как убить время. Когда человеку говорят, что он может идти на все четыре стороны это чаще всего означает не то, что он свободен, а то, что идти-то ему некуда. Можно, конечно, домой...
     — Юрке, что ли звякнуть, как у него дела?  Может, присоветует что. А может и мне по его стопам — в налоговую полицию? Ну уж нет, лучше мешки таскать на овощной базе. Не моё. Хотя мешки — тоже из чужой биографии.
     Юрка долго не подходил к телефону, но потом всё же трубку взял.
     — Да всё о"кей, оформляюсь!
     — Что же не приезжал с отцом? Мы ждали!
     — Да он меня просто осмеял с идеей конспиративной квартиры.
     — Из администрации ты увольняешься?
     — Да, на моё место уже девицу сосватали, хорошенькая, я с ней сегодня в театр иду.
     — Шустрый ты мужичок. Жаль. Я хотел на твоё место попроситься.
     — Что так? Здесь ни денег, ни перспектив!
     — Кажется работу потерял.
     Валентин подробно поведал другу о своём утреннем собеседовании с шефом.
     — Вот и читай классику. Не помогло, стало быть. Ну не горюй, образуется. Не в Америке живём.
     — То-то и оно, — грустно ответил Валентин. — Там хоть пособие платят, а у нас только собираются. А у Пал Палыча что-то серьёзное. Похоже, бандюки на него наехали, я так думаю. «Крыша» у него исчезла — ну и всё.
      — Так он же, вроде, афганец?
    — Ну что, афганец. Это там он кем-то командовал, а здесь один на один с проблемой. На защиту милиции рассчитывать не приходится. Себя, вон, порой защитить не могут. Слышал, вчера вьетнамец пырнул ножом сержанта? За паршивую бутылку водки.
      — Слышал, жаль парня. А ты что думаешь дальше делать? 
      — Ну, Пал Палыч мне вообще-то сказал, что подыскал мне что-то на полгода. В общем: «Ты спрашивала шёпотом, а что потом, а что потом», — ввернул он любимую цитату своего отца, который её использовал во время критических ситуации. — Завтра ясно будет. Шеф не сказал ничего определённого в отношении меня. Куда вывезет! Да и что ему заботиться. Они с отцом были когда-то приятелями, но это дело давнее. Сейчас только по телефону общаются.
    — Слушай, а может по моему следу пойдёшь. Дорожку я протоптал, вместе учились, вместе послужим Отечеству нашему теперь уже окончательно свободному.
     — Нет, исключено. Под погоны я не пойду. Они меня к земле пригнут, а мне летать охота. Помнишь мультик? 
   — Ну, смотри, налоговая полиция в России — это теперь навсегда. Пока структура новая — карьеру можно сделать неплохую. 
     — Делай, делай, кто же против. Да, ты говорил, с девушкой познакомился. Как хоть зовут-то её, скажи. Имя — это судьба, как говорят знакомые аксакалы из Курган-Тюбе.
      — Имя, простенькое  Наташа. Ну, а сама  — увидишь как-нибудь...
      — Как Женька? — как бы между делом поинтересовался Валентин, хотя вот это ему было по настоящему интересно. 
   — Всё ладушки. Вы как сговорились с ней. Вчера она звонила, о тебе спрашивала. Впечатление произвёл. Но учти, я тебя своим родственником не вижу. Только сослуживцем. Ну пока. Наташа сейчас должна звонить. Начну конфетный период.
      — Да у тебя на хорошие конфеты ещё и денег-то нет. Заходите лучше ко мне. Отец видак привёз из Германии. Есть кассеты новые. И бутылочка мозельского, она точно такого не пробовала. Пусть подругу пригласит, а то у меня простой. 
   — А Настя, ты же виделся, вроде? Неужто так отпустил? На тебя не похоже. Такая любовь у вас была.
     — Э, между нами всё порвато, все тропинки затоптаны. Кажется, она занята. Да и в Питере живёт теперь. Ну, решайся. 
     — Подумаю. Ну пока, я перезвоню.
    — Пока, — разочарованно ответил Валентин, понимая, что приятелю сейчас не до него. Он вышел из телефонной будки, этого обшарпанного инвалида, от которого несло мочой за несколько метров, поскольку  сооружение было именно двойного назначения — служило ещё и туалетом для людей с пониженным уровнем культуры и слабым мочевым пузырём.
   Валентин уже притерпелся к тому, что после лета, когда закончились празднества по поводу окончания вуза и решился вопрос с работой, у него почти не оставалось свободного времени.
    Работа из разряда «купи-продай» требовала постоянного движения и забирала всё время, поскольку именно ему приходилось водить клиентов по квартирам, предназначенным для реализации, либо осматривать и оценивать то, что люди хотели продать. Многие клиенты не могли оторваться от работы днём, поэтому все вечера у него были заняты. Да и сами смотрины были настолько нудной процедурой, что он приходил с работы порядком вымотанный и шутливо говорил, что превращается в человека без желаний. Дома, конечно, было хорошо, — чистота, порядок, приготовленный матерью ужин сразу же появлялся на столе, когда он приходил домой и все же мысль о том, что как ни оттягивай, а надо будет что-то решать с женитьбой часто портила ему настроение. Девушки у него, конечно, были, но менялись довольно часто. Его избаловали вниманием в родном ВУЗе, где на факультете преобладали студентки, а не студенты. Но сейчас он с удивлением обнаружил, что выбор у него резко сузился, а весёлые перезвоны и встречи, чтобы не потерять форму, с прежними возлюбленными, становились всё реже и реже. 
     От этих мыслей его отвлёк резкий крик в мегафон: «Все на митинг. Защитим свои права. Нет произволу!»
   Он оглянулся. Мимо него нестройной колонной шло около сотни пожилых людей с красными знаменами, которые энергично шагали по направлению главной площади города, где ранее располагался обком партии, который уже два года скрывал в своих кабинетах представителей новой администрации. Лица у людей выражали решимость и ненависть, казалось, прозвучи какой-нибудь призыв что-то разгромить — разгромили бы... Но всё обошлось. Прохожие с любопытством и некоторой опаской смотрели на демонстрацию, но присоединяться не спешили, только изредка комментировали происходящее в том смысле, что после драки кулаками не машут, никакого толку всё равно не будет и что Ельцин всё равно всех задавит. Правда можно было услышать и другие реплики, дескать, коммуняк давно пора разогнать и пересажать. Несколько усталых милиционеров, сопровождавших колонну, напряжённо поглядывали по сторонам, готовясь пресечь любые провокации, но пока людская река не выходила из берегов и людской поток не смывал всё на своём пути. 
     Валентину всё равно было нечем заняться и он,  ради любопытства, решил сам стать частью исторического процесса и пошёл вслед за демонстрацией, стараясь держаться несколько в стороне, поскольку пока ещё не понимал на чьей он стороне. Скорее всего ни на чьей. Он был в данный момент из того молчаливого большинства, которое издалека следит за схваткой, а потом примкнёт к победителю, найдя оправдание и предшествовавшим событиям и текущим. Выхода у них всё равно нет. Жить-то надо, не становиться же эмигрантом.
    Вчера к отцу Валентина заходил его давний друг, который служил вместе с ним; в отставку он вышел рано, ещё и сорока пяти не было и неожиданно занялся политикой сначала стал депутатом местного совета, а затем и возглавил его. В своё время оба они подверглись так называемой департизации, поскольку служба под погонами и членство в партии стали невозможны и надо сказать, оба тогда очень переживали, но службу не бросили. После «упразднения» советов Василий Фёдорович продолжил свою политическую деятельность, но без особого успеха. Одно дело заниматься политикой, находясь под надёжным крылом власти, другое дело — быть в оппозиции, когда в любое время у тебя могут возникнуть куча неприятностей. Отец Валентина и его друг долго обсуждали политические новости, а затем ударились в воспоминания.
   — Знаешь Николай, — чуть заплетающимся языком говорил приятель, — во время московских событий  3—4 октября я был на рабочем месте. За несколько дней мне не позвонила ни одна собака. Никто не позвонил, чтобы поддержать, ни одного словечка я не услышал.  Правда, один звонок всё же был. Один-единственный. Звонил какой-то начальник из ФСБ, спросил, не собирается ли народ у здания нашего. У него, дескать, сигнал есть. Ну я его успокоил тем, что «народ безмолвствует». Это для власти самое лучшее — заткнулись — ну и хорошо. А скоро новый капитализм начнёт давить народ и к кому этот народ сунется за помощью? Нам, как евреям 2000 лет назад, остаётся ждать своего мессию. Только дождёмся ли. Христос уже приходил однажды, а когда придёт второй раз — никто не знает.
    Этот мужик из ФСБ под конец разговора сказал: «Вы там не засиживайтесь. Сегодня придут — у вас там всё опечатают.»
    — И ты ушёл? Всё бросил? — спросил с некоторым вызовом отец Валентина, уже порядком захмелевший к тому времени.
     — Нет уж, я до конца был на месте. Пока официальную бумагу не принесли, что Советов больше не существует. Но резолюцию мы всё же успели принять о том, что всё надо вернуть в правовое поле.
     — Резолюциями твоими одно место подтёрли. Что они могли изменить?
    — Нет! Потом прокурор мне звонил, грозил разными бедами, да всё обошлось. 
Не забуду с какой интонацией он произнёс: «Вам придётся отвечать за антипрезидентскую позицию». Кажется, человек удовольствие получал. Скажи мне откровенно, что — все так ненавидели советскую власть? Или большинство людей были скрытыми антисоветчиками? Не поверю. Спрашивал у нашего общего друга, чекиста. Ну, ты его помнишь. Он ведь занимался политическим сыском, антисоветчики — это его клиенты. И знаешь, что он мне ответил: «Да были такие, но их было немного, ворчали на власть, но в основном из-за продуктов, которые частенько пропадали. Хотя не все. Основные всегда были на прилавках, кроме мяса». Да с этим была проблема, была! Но это не повод власть менять.
    — А ты не думаешь, что они просто плохо работали, или смотрели на это сквозь пальцы. Чего и кого ловить в провинции. Я понимаю — Сахаров. Величина, создатель самого разрушительного оружия. Ясно, что его слово — это Слово! Особенно против власти. Но таких в стране было раз два и обчёлся.  Ну разве что ещё Солженицын, хотя его значение как писателя преувеличено теми же диссидентами. Им нужны были и свои герои и свои идеологи. Писатель идеально подходил на эту роль. Ты хоть что-нибудь читал из его книг? Сейчас много всего издано.
    — Попробовал на зуб «Красное колесо» и зуб сломался. Читаешь, как мешки носишь. Перемудрил он там, тяжёлый слог, много цитат. Но это же  не историческое исследование, это роман.
    — Видел, тут один деятель культуры как-то партбилет сжёг под телекамеру. Напугался что ли так? Я не понял. Но было противно.
     — Ну, легко осуждать других. Творческие люди, сам понимаешь... Сегодня так, а завтра этак. Что там говорил Васуалий Лоханкин, помнишь? «Может в этом и есть великая сермяжная правда?»
     — Да, эти два одессита умели сказать. На все времена!
    Валентин вспомнил, что на этом политическая часть их выпивки закончилась. И они перешли к воспоминаниям о «Двенадцати стульях» и «Золотом телёнке», — эти романы они знали почти наизусть и могли цитировать целые страницы. Оба воспитывались в 1960-е годы под песни Окуджавы, стихи Вознесенского, Евтушенко, забойные мелодии Элвиса Пресли, которые проникли в их жизнь через музыкальный самиздат — самодельные пластинки на старых рентгеновских снимках. «Рок-на-костях» — так его называли ценители. Настоящие диски им только снились. Ну, и конечно, переизданные после многих лет перерыва, незабвенные романы Ильфа и Петрова, казавшиеся верхом свободомыслия, застряли в их памяти.
    От приятных воспоминаний оба размякли и, учитывая, что хозяйки не было дома, исполнили дуэтом несколько песен из своего всегдашнего репертуара, где самые весёлые слова были только в послании из прошлого века «Однозвучно гремит колокольчик и дорога пылится слегка».
     Когда оба охрипли и услышали стук по батарее от соседей, подававшим  им сигнал: «хватит вокала», отец заварил кофе, который быстро вернул их к началу их посиделок, то есть они почти протрезвели, поэтому их разговор опять приобрёл серьёзный оттенок.                                 

     — Ну так что ты собираешься делать? Может в паре будем работать? Вместе и ехать веселее и безопаснее. Брось ты эту политику, перемажешься в этом дерьме. 
    — Нет, меня тут усиленно зазывают в разные партии. Подумаю. Кстати, тут предлагали в Штаты слетать, поучиться выборным технологиям. За их счёт. Ну, я староват, да и на подъём тяжёл.
    — Слушай, внезапно осенило его, а почему бы твоему парню не слетать. Увидел бы цитадель мирового капитализма. Вот что они умеют делать здорово, так это проводить выборные компании.
   — Да, поддержал его отец. И автомобили тоже. Обязательно куплю себе «форда», как подзаработаю.
  — А насчёт поездки — это что, серьёзно? Без туфты? Что за благотворительность? Непонятно. Америкосы-благодетели?
    — Знаешь, выборные технологии, вернее их значение и умение их применить — верный кусок хлеба с колбасой. Ещё и на макароны хватит. У нас теперь пойдут выборы за выборами. И везде будут богатые люди, которые мечтают попасть во власть. И дело это не дешёвое, уж поверь.
   — Верю, верю, каждому зверю, а тебе, ежу верить погожу, — засмеялся отец Валентина.
    — Вообще-то надо его спросить. — Он позвал сына, который сидел в соседней комнате и слышал весь разговор — в советских домах секретов друг от друга почти не было: перегородки тонкие, стенки, как коррумпированные таможенники, пропускали всё, что только можно.
   Валентин нехотя вышел, оторвавшись от телевизора, где крутился новый фильм, привезённый отцом из Германии. Он не любил разговаривать с нетрезвыми людьми, даже с отцом.
    — Ну, слышал, в Штаты полетишь? — спросил гость. Я могу устроить.
  — Сейчас не могу, — ответил Валентин. Работы много, а терять место не хочется. Деньги платят хорошие.
    Подумай! Я бы будь помоложе, не упустил бы шанс. Карьеру можно сделать!
    — Ладно, подумаю. Но уж больно просто. Раз и полетел.
     — Ну, не просто, но у меня есть возможность всё устроить. Подумай, подумай.
     — Ладно буду мыслить. Спасибо.
    Валентин вернулся тогда в свою комнату и продолжил смотреть «Греческую смоковницу», о которой раньше много слышал, но никогда не видел. Оторваться от этого фильма было нелегко. 
    О том разговоре он почти забыл и только сейчас ему пришло в голову, что поскольку с работой у него возникла пауза, то он вполне мог бы… Хотя нетрезвый человек может сморозить всё, что хочешь. Мало ли какие глупости говорят люди из добрых побуждений… А мир посмотреть, конечно, хочется. Железный занавес подняли: поезжай куда хочешь, были бы гроши, а лучше злотые, а ещё лучше та самая зелень, которая растёт, к сожалению, на чужих огородах. Недавно его шеф впервые расплатился с ним не рублями, которые обесценились прямо на глазах, а долларами.
    Доллар, как полагается наглому американцу, начал теснить рубль уже и на внутреннем рынке. Появилась даже такая невиданная ранее валюта, как у. е., те же доллары, только скрытые, закамуфлированные.
    Валентин, получив три сотенные зелёные бумажки, сначала поворчал про себя, поскольку надо было искать обменный пункт, чтобы получить рубли. В обычных магазинах доллары пока не брали, по крайней мере, опасались брать открыто. В памяти народной надолго засели урок, который преподал валютчикам Хрущёв, при котором за спекуляцию валютой могли и к стенке поставить. Времена сменились, а страх ещё не выветрился, хотя были открыты, кажется, все возможные форточки, чтобы проветрить страну. Валентин прикинул сколько это будет в рублях и успокоился на неделю. Деньги ещё пока ему не требовались. Но через неделю он с радостью увидел, что количество рублей, которые ему причитались за триста долларов, резко увеличилось, поскольку инфляция была как резвый конь на скачках.
     — Валентин, ты ли это? — отвлёк парня от его мыслей чей-то знакомый голос с характерными интонациями. Он оглянулся и увидел стоящего перед ним Бориса Загорского, с которым они когда-то учились в одном классе.  Борис после школы поступил в какой-то московский ВУЗ. Иногда они перезванивались и по праздникам  встречались старой компанией, но всё реже и реже, пока эти встречи не прекратились вовсе. Поговаривали, что Борис с родителями уехал то ли в Израиль, то ли в Америку, тогда многие рванули из ставшей опасной и непредсказуемой страны в иные земли на поиски кто покоя и тишины, кто успеха и процветания, а кто просто за компанию. Тем более, для того, чтобы попасть в рай, теперь не надо было переплывать Чёрное море на надувной лодке, сидеть в чемодане у дипломата, удирать от своей группы туристов  в случае выезда в какую-нибудь самую захудалую капстрану, сбегать из группы артистов, гастролирующих где-нибудь в Париже или в Нью-Йорке. Последний вариант был, пожалуй самый ходовой и элитный, — самый верхний слой творческой интеллигенции охотно им пользовался. Правда, были случаи, крайне редкие, когда досаждавшим диссидентам, предлагали добровольно покинуть страну. Были такие. Часть из них потом, когда стало можно, вернулась, но редко кому удавалось вернуть себе внимание общества. Их места заняли другие, а они этого не поняли. Вернее поняли, да верить в это не хотелось, а всё валить на КГБ уже не получалось — КГБ перестало существовать. 
    — Ну, Борис каким ты был, таким остался, — приветствовал одноклассника Валентин. — Что, дымком родным потянуло с Родины и ты решил посмотреть где и что горит? Заодно и погреться?
     — Ну, Валька, и язык у тебя. Как ты с людьми уживаешься? Я здесь по делу.
     — А ты отколь — из земли обетованной или с Нового света?
   — Валька, кто из нас еврей, ты или я? Это моя привилегия изъясняться замысловато. Ну, ладно, закончили КВН, победила дружба. Я  из Штатов. Там родители осели. Ну и я пока с ними. Но скоро опять в Израиль. Никак с духом не соберусь.
     — А что не так на исторической родине?
   — Да всё так, но мы ж советские правоверные евреи. А там, по сути, религиозное государство. Трудно, особенно бывшему кэвээнщику. Там если пошутишь над некоторыми вещами — попадёшь в изоляцию. Говорить с тобой перестанут. Уехали туда, где эта баба с факелом. Помнишь наш преподаватель по военному делу  — Пындык, кажется его фамилия, называл статую Свободы памятником поджигателям войны? Круто, а? Я как тебя увидел — еле узнал. У тебя такое «прокисшее» лицо. Всё ли в норме? Поделись с другом……
     — Соскучился по нашим исповедям? Да ладно, ты ж не затем приехал, чтобы о моих проблемах слушать.
     — А ты сейчас куда?
   — Да хотел посмотреть, как это всё проходит — демонстрация, митинг. Никогда не видел в живую, только по телику.
     — Пойдём вместе, а потом по чашке кофе где-нибудь. Приятно, что кафешек стало много, есть где посидеть. Меняется страна заметно, — предложил Борис.
     — Ну, пойдём, если тебе интересно.
     — Интересно, это как раз часть моей работы здесь.
     — Ты что, в шпионы подался? — засмеялся Валентин.
    — Ой, даже не шути так! Я пишу большую статью на тему событий в России. Мой журналистский опыт.
  Разговаривая, приятели вслед за демонстрацией вскоре оказались на вместительной и очень уютной площади перед зданием администрации. Там уже вовсю шёл митинг так называемых демократов, которые хотели казаться хозяевами положения, но полной уверенности, что они победившая сторона, у них ещё не было, поэтому в рядах участников градус злости, по меркам температуры человеческого тела, зашкаливал за 40 градусов и не по Фаренгейту.
Приятели за полчаса успели послушать оба митинга. Ругань, угрозы...
     Милиция создала между митингующими большую полосу, но это не помешало людям слышать друг друга. Лозунги и угрозы сливались в единый зловещий гул и школьным товарищам, вполне миролюбивым,  стало не по себе. С одной стороны требовали «раздавить гадину», имея в виду тех, кто стоял неподалёку и призывал всех немедленно идти в «поход на Москву». Ну, что-то вроде похода Минина и Пожарского. Неизвестно, что бы могло произойти, если бы взвинченные своими ораторами люди действительно сошлись в рукопашной. Всё это происходило на двух относительно небольших пятачках, где концентрация ненависти зашкаливала. Но чуть в стороне стояли также небольшие группы «нормальных» людей, настроение которых выразил очень понятно пожилой интеллигент, смотревший на всё происходящее со страдальческим выражением лица и громко сказавший: «Опять не дадут пожить спокойно. Снова толкают в задницу»… Валентин заметил, что Борис потихоньку записывал на магнитофон то, что им удавалось услышать.
  — Эй, Борька, побить могут за это, — тихонько шепнул Валентин американскому гостю.
     — Ну, я же здесь как корреспондент, объясню если что.
   — С тебя объяснений никто не потребует. Дадут в пачку — и будешь дома писать всякие ужасы о нас.
   — Ладно, выключил, всё, ты прав, — согласился Борис, сразу потерявший интерес ко всему происходящему. Да и холодновато становилось, зеваки стали понемногу расходится, а прохожие шли через площадь, не останавливаясь. За годы перестройки все уже наслушались и насмотрелись подобных представлений и многие уже мечтали о спокойной и нормальной жизни, когда на улицах безопасно, а зарплату не задерживают и пенсии и стипендии платят вовремя.
    Об этом же думал и ещё один человек, стоявший у окна своего кабинета в здании администрации. Именно ему предстояло найти пути решения, которые бы сделали смену режима по возможности, бескровным, не сказались трагически на судьбах как тех, кто до сих пор управлял этим регионом, так и тех кто просто жил и работал, зарабатывал хлеб наш насущный. Как сделать так, чтобы эти две встречные волны злобы и ненависти не сложились в силу, которая как цунами пройдёт по краю, сметая всё на своём пути. Так уже было однажды, в 1918 году, когда белые подняли мятеж против новой власти, а красные потом в прах раздолбали  город и после победы ещё долго вылавливали мятежников по городам и весям. И горе было тем, кого ловили.
     А после ГКЧП что творилось? Сколько судеб, сколько карьер, выстраиваемых годами, поломались в один момент, если человек добросовестно выполнял приказы своих начальников. Нет, хватит, сейчас главное, не делать резких движений, спокойно и соблюдая хоть какую-нибудь процедуру осуществить трансформацию власти. 
    — Любовь Михайловна, — попросил он помощницу, — принесите мне тексты резолюций, которые приняли районные советы в городе и области перед упразднением.
    — Они уже у Вас на столе, в папке, — ответила помощница, которая за годы работы с разными крупными начальниками овладела даром предвидения — она почти всегда угадывала, что может понадобиться, и у неё всё и всегда было наготове. Это потом пришла пора длинноногих красавиц, которые мало что смыслили в деловых вопросах, но зато украшали жизнь. Скажем так.
   В резолюциях был презентован весь спектр мнений — от неприятия произошедшего до осторожной поддержки Ельцина и его команды. И всё же главным в этих лукавых бумажках была мысль о том, чтобы сохранить мир в страхе, остановиться хотя бы на этой точке. Руководитель внимательно перечитал все документы, понимая, как нелегко они рождались на свет, сколько криков и ругани было. Но это-то как раз нормально. Внутри власти никогда не бывает всё гладко. Но вот если кто-то бросает эту власть, как вкусную кость своре оголодавших собак, потерявших хозяина… И начинается вселенская грызня, летят клочки шерсти, кровят раны на боках соискателей кости. Будь эти собаки вежливыми  да воспитанными они бы, конечно, на своём языке говорили друг другу: 
    — Позвольте Вам, предложить погрызть эту кость!
    — Ну что Вы, только после Вас.
  — Нет-нет, Вы больше проголодались, я подожду. Подожду, пока Вы подавитесь, а уж тогда.
    Впрочем, что толку домысливать за собак. Люди не собаки! Они действуют иначе. Но всё равно, даже подковёрная борьба цивилизованней открытой грызни.

   Валентин, пока стоял, созерцая эпизод исторического процесса, порядком продрог — пальтишко у него было летнее, но рассчитанное на Европейскую осень, когда в ноябре ещё тепло. Да и дождик начал накрапывать и люди, хотя  и разгорячённые речами своих пассионариев, всё же стали потихоньку расходиться. И с той и с другой стороны преобладали люди среднего и пожилого возраста, менее всего склонные к силовым формами доказывание своей правоты. Площадь начала пустеть. Флаги и плакаты  связали в вязанки и погрузили в машины — и площадь приняла свой обычный, довольно пустынный  вид. 
     Валентин и Борис собирались тоже уйти  и подыскать какую-нибудь кафешку, чтобы пропустить по чашке кофе и согреться и вернуться к мирной жизни. Из расходившейся толпы мимо них  прошёл парень, одетый в тёмную куртку и бейсболку, натянутую на самые брови, лицо которого Борису показалось знакомым.
    — Смотри-ка, вроде Мишка, или я обознался. А, ладно — и он хлопнул проходящего мимо парня по плечу.
      — Привет, протестант!
      — А привет болото, — узнал своих товарищей Мишка, ничуть не удивившись, увидев их здесь, в самом центре пустеющей на глазах площади.
     — Почему ж болото? Хотя ты же поэт, у тебя вся речь, как ситчик ивановский, вся в цветочках. Помним, какой ты Цицерон был, — сказал Борис, протягивая руку приятелю юных лет.
   — Конечно, болото, вечное болото, гниёте в стороне, разводите пиявок в стоячей воде. Слабо было в митингах-то поучаствовать!
    — Ну это ты у нас поэт — глашатай, тебе и жечь глаголом, а мы скромные обыватели,  — засмеялся Валентин. «Нам и в сторонке комфортно». И добавил: — Да, ладно, брось ты этот КВН. Ты как, где? Давно о тебе ничего не слышно — раньше хоть в газетах твои литературные опыты встречал, а сейчас что-то не видно.
    — Время, ребята, не литературное. Судьба страны решается, ну да вам до лампадки, знаю. Ты же Борис вроде в Америку уехал?
    — Уже приехал, — имитируя рассказчиков еврейских анекдотов, ответил Борис. — Уже почти на исторической Родине.
     — Поди уж и обрезали, — поддел его Мишка.
     — Не тебе говорить, Михаил. Тебя ж, наверняка, ещё в детстве оприходовали.
     — Было дело, меня не спросили. Ну, ладно, замнём эту тему. Парни, я хоть и плоть от плоти своего народа, человек бережливый, но на скромную выпивку в ресторанчике могу раскошелиться.  Мы же не виделись почти год или полтора.
     — А что, неплохо, я бы погрелся — сказал Борис. Только плачу я.
   — Ну, разошлись мои еврейские товарищи. Все поровну, — решил задачу Валентин и все спокойно с ним согласились. Когда что-то делится на всех поровну — это всегда справедливо и не вызывает никаких запоздалых сожалений и неискренних возражений.
 Вскоре они расположились за столиком в недавно открытом преобразовавшемся из захудалого кафе, где Валентин питался года два назад, причём там можно было купить единственное блюдо — пшённую кашу с маргарином. Большей гадости ему есть не приходилось ни до, ни после. И всё же народу там была тьма. Все просто тупо пили водку, поскольку есть все равно было нечего. А водка у людей была своя. 
   На этот раз в зале, где поработал хороший дизайнер, все столики стояли пустые. К ним сразу же подбежал юный официант, свято соблюдавший  dress-kod. Приятели заказали бутылку водки и горячее. Привычки проводить время в ресторане у них ещё не было, поэтому все трое чувствовали себя немного стеснённо. 
    Но после первой же рюмки пришло понимание того, что свобода — это главное достояние молодости и мало-помалу разговор у них начал клеиться, быстро соскользнув с воспоминаний о студенческих годах на женщин и в конце концов на политику. Политический невроз, как говорил Валентину знакомый студент-медик, начал стремительно  развиваться у всего народа, за исключением, пожалуй, тех мест, где не было устойчивого приёма телевидения, то есть в деревнях отдалённых. Там люди продолжали заниматься земледелием, скотоводством, собирательством, сочетая это с умыканием остатков колхозной собственности. Заезжее начальство, ещё недавно говорившее проповеди по поводу перестройки, не поясняя, правда, что это для колхоза и колхозников значит, в конце концов вообще перестало там появляться. А без начальства — какая жизнь? И не жизнь вовсе!  Просто работать стало негде, кроме как на своих огородах. Ну да не будет автор больше лить слёзы о колхозном прошлом, не сладким оно было, хотя и надёжным.
    — Мы на площади-то из любопытства появились, а ты поэт, склонный больше к декадентству, чем к реализму, что там делал? — поинтересовался Валентин у Мишки, который курил сигарету за сигаретой.
   — А хотел выступить на митинге протеста, свои стихи прочитать. Да организаторы не дали. Не до поэтов — желающих было много, политиков, депутатов бывших, ну и чокнутых, конечно. Куда же без них.
    — Ну если тебе нужна аудитория, — великодушно предложил Борис, — мы к твоим услугам. Я давно стихов не слышал, да и не читал. Ты как голос Родины.
    — Да ну Вас! Что Вы понимаете, — сначала ответил слегка захмелевший поэт, вытаскивая очередную сигарету. — Впрочем, хотите — слушайте, сами напросились. Да и мне выговориться надо. Оба стиха прямо губы обжигают. Я ж готовился, два дня готовился…
    — Да, валяй, поддержал эмигрант Валентина. У тебя были хорошие вещи, помню.
    — Окей, сейчас — Мишка допил остатки водки в своей рюмке, чуть задумался, а затем, встав во весь рост, начал читать:

Осень 93

Стоят несжатые нивы, и напевают вруны!
Затейливые мотивы, времён Гражданской войны!
Бывает, ты скажешь, бывает, в стране отказали рули!
И западный ветер срывает,
С берёз золотые рубли!

     — И второе, — не делая перерыва торопливо сказал поэт, как бы опасаясь, что ему не дадут закончить:

Надломленные деревья,
Наполнены тихой болью.
Посыпана снегом деревня,
Как корочка хлеба солью.
Беда получила волю,
Но как бывало не раз,
Та корочка хлеба с солью
Спасёт от гибели нас.

     Мишка сел, опять взял сигарету. Видно было, что о сильно разволновался. Он посмотрел на дно рюмки, но там уже не было не капли. Первым отреагировал Борис. Он молча налил рюмку Мишки, вылив туда остатки водки из графина. Взяв рюмку, он протянул её поэту со словами: «На, заслужил! Здорово ничего не скажешь! Всё бы сильно прозвучало на площади. Эти стихи как раз для площади. Там бы поняли. Но тебе надо было выбрать правильный митинг».
      — Спасибо, ребята, — Мишка выпил свою рюмку и замолчал, глядя в окно, где дождь забарабанил по стеклу, напоминая, что сейчас ноябрь и бабье лето кончилось. Парни тоже как-то приумолкли. Поэзия, как будильник для спящего: прозвенит и волей-неволей глаза открываются. И что он увидит? Красавицу жену рядом или дамочку в бигудях и ситцевой ночной рубашке? Остатки ужина на столе с пустой бутылкой и зачерствевшими корочками недоеденного хлеба?.. Кому как повезёт в жизни. А, может, и не увидит, а услышит какую-то ещё никем не сочинённую мелодию, которая настраивает на любовь и счастье… Всякое бывает… После стихов.
  А в эту минуту парням стало грустно. Через услышанные строки незамысловатых стихов до них дошло, что им предстоит жить и выживать в стране, обещавшей им светлое будущее, но которое превратилось в одну сплошную неопределённость и не обещало уже ничего, кроме этой  неопределённости. Государство играло в наперсток со своим народом, уверяя, что в одном из колпачков есть шарик. Стоит только угадать! Но выигрывал только владелец наперстков. 
    — Ну что мне пора, — первым прервал тишину Борис. — Пойду потихоньку, все дела в городе я сделал, завтра в самолёт и домой, в светлое капиталистическое сегодня. Там всё уже сложилось.
   — А не боишься Борька, что в Израиле в армию загребут. «Израильская военщина известна всему свету, как мать говорю и как женщина и требую к ответу» — спел Мишка старую песенку из репертуара советского барда.
      — А вряд ли. Здесь по здоровью не пропустили, там тем более. 
      — Если что, к нам обратно. Красной армии ты точно не нужен.
    — Спасибо на добром слове. Я ведь там уже небольшой бизнес наладил, — похвастался Борис.
     — То-то я смотрю у меня к тебе классовая неприязнь развивается, особенно когда водка кончилась, — засмеялся поэт.
     — Пошли парни. Хорошо, что увиделись. Когда теперь свидимся? 
   — Не ной. Жизнь умнее нас. Всё наладится. Хныкать только не надо, — продемонстрировал свой оптимизм Валентин. Они расплатились, как и хотели, поровну и пошли. Когда-то они шли вместе и знали куда. А сейчас пошли в разные стороны, не зная цели, зная только направления.
   Борис, как наиболее состоявшийся из них, схватил первую попавшеюся машину и, не торгуясь, сел в неё, помахав приятелям на прощание.
     А Мишка и Валентин пошли к троллейбусной остановке. Но троллейбусы они ждали разные.
    — Ты чем заниматься думаешь? Литература сейчас — это нищета, ничего не заработаешь.
    — Ну, можно рифмованную рекламу сочинять! Даже Маяковский это делал. Помнишь: «Нигде кроме, как в Моссельпроме». Сейчас в издательстве работаю, редактирую книги. Но это не моё. Читать чужие вместо того, чтобы писать свои…  Скучно. И материал на книжечку есть, да денег надо много на издание, а зарабатываю я гроши. Ну да не это главное!
   — А что? Может ты уж разобрался и со смыслом жизни, — сыронизировал Валентин, который считал, что хороший заработок сейчас это главное.
    — Не болтай глупости. А вот страну жалко. Я здесь жизнь прожить собираюсь. И никуда не свалю, это уж точно. Хотя мог бы, как Борис, — раз и свинтил на землю обетованную. Но я слишком русский, чтобы жить там. У них своё, у нас своё. Хотя всё может быть, всё...
    В это время подошёл троллейбус, они торопливо попрощались, и Мишка заскочил в салон. Двери, проскрипев какую-то мелодию, закрылись и он уехал. А Валентин, загрустив, решил пройтись пешком, тем более что торопиться было некуда. Офис закрыт, а домой ещё рано. Дождь закончился и, как это бывает в начале ноября, в небольшую дырку в тёмных клочковатых облаках протянулась к земле солнечная длинная рука и погладила по голове первых попавшихся прохожих, приунывших было от наступившей осени.
     «Мишка сейчас что-нибудь сказал бы по этому поводу. Поэт. Кому сейчас это нужно? Пропадёт парень, сопьётся, как спились многие талантливые люди. Россия страна талантливых пьяниц, хотя… Всё может быть. Может и повезёт, удержит его другая часть его крови — еврейская. Они люди рациональные. Мишка — рациональный поэт! Смешно. Как там у Пушкина — «Но можно рукопись продать». Я становлюсь, как мой босс, — начал цитировать классика. Да у меня тоже не пойми чего. С работой полный туман. И разве я о том мечтал, думал, надеялся. Выиграв российский конкурс на лучшую студенческую работу по архитектуре и вот итог — помощник риэлтора! Учи цитатки, освежай в памяти исторические примеры, чтобы удобнее охмурять клиентов. Нет, всё же хорошо, что моё риэлторство кончается. Втянешься, а потом что? Нетушки, нетушки. А ребята хорошие, умные, Мишка вообще был звездой в институте, всегда в лидерах. Даже в КВН был в капитанах. А я, вечный член команды. Неужели моя роль — человек из толпы с неузнаваемым лицом?.. Красиво сказал». — похвалил себя Валентин, у которого хмель никак не выветривался. 
      Солнце отдёрнуло руку от земли и опять всё стало мрачноватым.
  Валентин стоял на перекрёстке двух улиц со звонкими названиями  Республиканская и Свободы и решал, что ему делать: идти домой не хотелось, а змий, которого он допустил к своему уху, нашёптывал, что неплохо бы сейчас встретиться с какой-нибудь девушкой, поболтать о чём-нибудь лёгком и весёлом, и отвлечься от навалившегося на него груза проблем. Он покопался в боковом кармане пиджака, где лежал его похудевший бумажник и старая записная книжка, которую он завёл ещё в студенческие годы, и где хранились в покое, как в архиве, телефоны его бывших подруг. Он долго листал книжечку: эта уже замужем, с этой говорить не о чем, эта — дело прошлое — не стоит ворошить и всё в таком же духе, пока ему не встретился адрес Насти со старым, наверняка уже не актуальным телефонным номером. А поскольку даже малая доза алкоголя растворяет фильтрующую сеточку здравого смысла и все, что приходит  в эти моменты в голову кажется простым и легко достижимым, он резко повернулся и направился на междугороднюю телефонную станцию. Мобилы тогда ещё были редкостью и роскошью, которая не каждому по карману. 

(Продолжение в следующем номере)

©    Альфред Симонов