Семен РАБОТНИКОВ
СЛУЖБА СРОЧНАЯ
                  Окончание

ГЛАВА 11. ЦВЕТУЩИЙ МЕСЯЦ МАЙ
    На смену зиме, весенней слякоти снова пришел цветущий месяц май, будораживший солдатские сердца. Мне дали увольнительную на целые сутки, и я махнул к юной Ане, которую не видел более  полугода, с тех пор как мы поблизости от поселка, где она жила, заготовляли в минувшем сентябре картофель для полка. Да, тогда стояла осень, которую я не замечал, мне казалось, что в природе — весна. А теперь в самом деле самый пышный, самый лучший месяц в году — месяц май, в кратком названии которого чувствуется и аромат цветения, и трели соловья, и любовь, любовь...
    Мы изредка писали друг другу, и я сообщил ей, что, возможно, весной приеду к ней на свидание. Она написала, что ждет.
    Уже одна дорога взволновала меня. Я всегда любил дорогу, движение, мелькание человеческих лиц. Ехал до Москвы на электричке, потом, перейдя на другой стоявший поблизости вокзал, сел на другую электричку и доехал до конечной станции. Далее мне предстояло проехать километров двадцать на автобусе, но они уже не ходили, и я отправился пешком, нисколько не страшась дальней дороги, а даже радуясь. Это был для меня очередной марш-бросок, только без боевой выкладки, — автомата, вещмешка и шинели. На мне был мундир и фуражка, которую я снял, чтобы голову остужал весенний ветер.
    Прошагал километров пять, и меня догнала легковая машина «Победа». Я «проголосовал». Машина и так бы остановилась. Москвичи, отец со взрослым сыном, ехали на дачу.
    — Садись, служивый.
    — Спасибо,— поблагодарил я, усаживаясь на заднее сиденье. Меня назвали по старинке — служивым. А я  и есть служивый, и начались, как в сказке, расспросы, откуда идешь и куда направляешь стопы свои. Оба догадались — к девушке, конечно, к ней, отчего я несколько смутился. Недалеко от поселка они свернули в сторону. Я загремел в кармане мелочью, чтобы расплатиться.
    —  Ничего не надо. Со служивых не берем.
    Еще раз поблагодарив их,  вышел и вздохнул с облегчением, оставшись один. С незнакомыми людьми всегда испытываешь какую-то неловкость, когда они делают тебе одолжение.
    Наконец добрался до поселка. Солнце зашло, но темнота не наступала, думалось ее и не будет. На севере в такое время  года разгар белых ночей. Здесь, в средней полосе России, их нет, но день значительно удлиняется, а ночь сокращается до предела. В природе царил праздник. Я не узнал поселка,— неказистые старые деревянные дома утопали в цвету. Перед окнами в палисадниках вовсю цвела черемуха и готовилась распуститься сирень, а в огородах белели, точно осыпанные снегом, вишни, яблони, слива и терновник. По всему поселку щелкали и растекались коленцем подмосковные соловьи.
    Я забыл, в каком дому живет Аня, и, смущаясь, спросил пожилую женщину, набиравшую воду из колодца. Она почему-то с удивлением поглядела на меня.
    — А вам она зачем?— не сдержала  она своего любопытства. Ну и женщина!
    — Так, нужно,— ответил я.
    — Вы родственник, что ли? — не унималась она.
    — Да, родственник,— уцепился я за эту мысль.
    — Вон ее дом с синими наличниками.
    — Вижу, Спасибо, — я пошел, чувствуя затылком на себе взгляд любопытной женщины.
    Аня увидела меня в окно, как будто ждала, и удивленная выбежала  в одном халатике, который делал ее совсем девочкой, на крыльцо.
    — Подожди... Я сейчас... Оденусь, — и скрылась за дверью.
    Чтобы не стать объектом разглядывания, отошел подальше от дома и прислонился к электрическому столбу. Вскоре Аня вышла ко мне, одетая в розовую шерстяную кофту, потому что майские вечера бывают довольно прохладными. За то время пока я ее не видел, она заметно изменилась, повзрослела, исчезла угловатость, свойственная подросткам, потихоньку она превращалась в прехорошенькую девушку. На лице ее было удивление.
    — Ты не ждала меня?— поинтересовался я.
    — Нет, не ждала,— ответила она, потом поправилась.— Ждала, но не сегодня.
    — Да я и сам не знал, что приеду. Ведь я солдат. А солдат сам не свой, а государственный, как говорит наш командир  роты капитан Бочаров. Вот дали увольнительную на сутки, и я решил съездить к тебе.
    Вот  это-то и удивляло Аню, как я догадался. 0казываетоя, из-за нее, скромной девчушки, малолетки, парень способен проехать более ста километров да  вдобавок еще прошагать пешком несколько километров. Чем обворожила его? — читалось в ее наивных глазах недоумение. А ничем, хотелось мне ей объяснить. Вот этим своим светлым лицом, тонкой фигуркой, вот и все.
    Я замечал да и теперь заметил, что девушки пугались моего бурного чувства, замыкались в себе, охлаждая мой пыл. Я-то готов был излить на них лаву самых прекрасных чувств, а они не были готовы ответить на мои чувства и глядели на меня с испугом и недоумением. Следовательно, говорил я себе, и мне надо быть сдержаннее. Но что заложено с рождения, не преодолимо.
    Я ехал к Ане, чтобы испытать тот восторг, который был во мне минувшей осенью, когда лунными вечерами мы гуляли с ней по поселку. Тогда я глядел на ее лицо, освещенное загадочным светом месяца, и мне хотелось парить над землей.
    Дождавшись сумерек, мы пошли с ней  той же дорогой, и хотя все цвело, прежнее чувство не возникало, мы отвыкли друг от друга, и приходилось свыкаться заново. Мы гуляли до полуночи. Подводил ее к черемухе и заставлял дышать ароматом, чтобы она расслабилась и подобрела. Но она оставалась напряженной. Аня больше молчала.
    Под конец проводил до дома и хотел поцеловать в губы. Она отшатнулась, чего-то испугавшись, и мои губы скользнули по ее щеке.
    Бог с ней, Аней, простенькой девушкой! Не в нее, наверно, я был влюблен. Меня распирал восторг молодости, и такие силы обуревали, что, кажется, взмахни руками — и поднимешься под облака. Или ступишь на воду и пойдешь по ней как посуху.
    Мне лучше стало, когда остался один   и пошел к светившему огнями городу, расстегнув мундир. Прохладный воздух майской ночи остужал звонко стучавшее в груди молодое сердце, которое по-настоящему еще не знало любви, но в нем была сильная потребность любви. Всю дорогу меня сопровождало пенье соловьев. Они наяривали всю ночь, а под утро на рассвете играл целый оркестр то спереди, то сзади, то справа, то слева, там где чернел лес или заросли кустарника.
    — Я не спал всю ночь. Но что для солдата не поспать одни сутки! В голове не тяжесть, а напротив, какая-то легкость, и все предметы представляются невесомыми,
    В положенное время вернулся в часть, довольный не столько свиданьем с Аней, с которой, кстати, переписка вскоре оборвалась, сколько своим путешествием, совершенным в цветущем месяце мае.

ГЛАВА 12. СОЛДАТСКАЯ ЛЮБОВЬ
    Рядовой кабельного взвода Борзунов, моего призыва, стал убегать в самоволку. Он был выше среднего роста, не красавец, но и не дурной, обычное лицо, которое несколько портило постное выражение. Оно почти не менялось, даже когда он шутил, словно маска непроницаемости загораживала то, что творилось у него внутри.
    С девушкой он познакомился, когда ходил в увольнение в город, — обычное явление для солдата, и, видно, не на шутку влюбился, как и она  в него. Девушка эта, обычная, средняя, как и он, ежедневно приходила к КПП (контрольно-пропускной пункт, проще — проходная) в определенный час, когда у солдат личное время, и они встречались. На территорию ее; конечно, не  пускали, и влюбленные толклись снаружи около ворот, о чем-то оживленно беседуя.
    Время идти на ужин — Борзунова все нет. 
    — А ну-ка сбегай на КПП и приведи этого влюбленного осла,— посылал сержант, командир отделения, солдата — первогодку. Тот бежал и приводил Борзунова.
    — Ты что, распорядка не знаешь! — повышал голос сержант. — Становись в строй. Следующий раз без ужина останешься.
    Борзунов занимал место правофлангового в своем отделении, и взвод маршировал в столовую. После ужина солдат подходит к командиру отделения.
    — Товарищ сержант, разрешите на полчасика отлучиться. 
    Командир удивленно вскидывал на него глаза.
    — Не наговорились? О чем можно столько времени говорить! Ладно. Иди. Но только на полчаса, — сержант снисходил до положения своего подчиненного.
    Девчушка терпеливо ждала своего возлюбленного у проходной, смущаясь проходивших офицеров и отворачивая свое скромное лицо. Вот это любовь! А говорят, что ее теперь не стало. Врут!  Даже завидно делалось. Меня бы кто вот так ждал, пусть даже весьма посредственная девушка.
    Однажды Борзунов не  явился на вечернюю проверку.
    — Борзунов!— выкрикнул старшина роты. Последовала пауза.
        — Командир отделения, доложите, где рядовой Борзунов. В наряде?
    — Никак нет. Рядовой Борзунов отсутствует по неизвестной причине.
    — Наверно, у КПП с девахой торчит, — высказал кто-то предположение.
    — Посылали — нет его там, — мрачно ответил  сержант.
    — Пошлите  еще раз или сами сбегайте.
    Сержант ринулся из строя, застучал каблуками по лестнице, и слышно, как побежал по улице, А рота все время ждала их, хотя пора давать команду «отбой». Сержант вернулся и доложил, что Борзунова у проходной нет. Ясно, самовольная отлучка из части, на солдатском языке — ушел в самоволку. Доложили офицеру, дежурному по части. Роту по тревоге поднимать не стали, но продержали в строю часа полтора, укоротив сон.
    Борзунов явился утром, когда рота готовилась к построению, чтобы идти на завтрак. Капитан Бочаров, грубоватый, но не злой человек, приказал провинившемуся солдату выйти из строя. Тот повиновался. На лице его — та же непроницаемость.
    — Борзунов, за два года у нас не было случая самовольной отлучки из роты. Объясните мне и товарищам, что тебя побудило?
    Солдат молчал и только хлопал глазами.
    — Запомни, хорошая девушка не будет тебя побуждать к этому... Тебя надо кастрировать.
    Рота захохотала. Бочаров дал солдатам высмеяться и скомандовал:
    — Рота, смирно! Рядовой Борзунов, объявляю вам десять суток ареста.
    — Есть десять суток  ареста, — пролепетал  солдат.
    — Громче! — приказал капитан. Тот повторил  громче.
    — Командир отделения, препроводите рядового Борзунова на гауптвахту.
    Гауптвахта находилась при караульном помещении, две комнаты с зарешеченными окнами. Они почти всегда пустовали, и вот одну из них занял Борзунов.
    Десять суток — порядочное время, чтобы обо всем подумать. Но солдат, видно, ни о чем не размышлял. Отсидев положенное время, он стал убегать в самоволку втихую. Делал из шинели куклу; когда все засыпали, клал ее вместо себя на койку и укутывал одеялом — солдат, накрытый с головой, и через окно по водосточной трубе вылезал наружу. Раза два-три это сошло ему с рук. В конце концов его разоблачили и опять отправили на гауптвахту, на этот раз на пятнадцать суток. После чего все снова повторилось.
    Офицеры и мы, сержанты и рядовые, недоумевали. Сам себе портит жизнь. А воля Борзунова была, по-видимому, парализована, и он не владел собой. Он напоминал помешанного. Пришлось отдать его под суд военного трибунала.
    Нас всех собрали в зале, Я впервые присутствовал на судебном заседании и с интересом разглядывал сидящих на сцене незнакомых офицеров юстиции и Борзунова, с которым вместе призывался в Питере. Он старался сохранить спокойствие на лице, но подавленное состояние все же проступало. Он, видно, полагал, что ничего серьезного не произойдет. Подумаешь — десять или пятнадцать суток ареста. Пустяк. Отсидел — и опять за свое. Но оказалось, вина его с каждым разом усугублялась, и вот он уже не на гауптвахте, а на скамье подсудимых.
    Но, с другой стороны, в происшедшем он не виноват, точнее виноват только наполовину. В эту девчушку, видать, позволявшей ему все, он не то что бы влюбился, он прилип к ней всем своим здоровым телом и ни о чем больше не помышлял. Случись такое на гражданке — ничего бы не произошло. Но он — солдат и вот угодил под суд.
    Выступил красноречивый прокурор в чине майора. 
    — Это дело несложное, обычное, к сожалению, бытующее в нашей армии. Солдат встретился с девушкой, они друг другу понравились, и он  стал самовольно покидать расположение части. Подсудимый неоднократно грубо нарушал воинскую дисциплину, за что несколько раз был наказан своими командирами. Несмотря на строгие предупреждения, он продолжал...
    Минут пятнадцать лилась гладкая речь прокурора. Может быть, с  точки зрения юриспруденции дело это было в самом деле несложное, но с точки зрения человеческой психологии весьма и весьма непростое. Как удается женщине заиметь такую власть над мужчиной, что он раскисает и перестает владеть собой! Прокурор этой стороны не касался и упростил дело рядового Борзунова.
    — Все же, учитывая молодость Борзунова, — продолжал прокурор,— и его прежнюю безупречную службу, я не настаиваю на суровом наказании и предлагаю дать ему два года дисциплинарного батальона.
    Защитник только повторил то, что сказал в заключение прокурор. Судья удалился на десять минут, чтобы написать решение суда. Борзунову дали, как и требовал прокурор, два года дисбата
    Со смешанным чувством выходили мы из зала. Борзунова было и жалко, и в то же время каждый про себя или вслух говорил о нем: дурак!
    О дисбате у нас были смутные представления. Знали, что там строжайшая дисциплина, никаких увольнений и живут под охраной других солдат.
    Долгой теперь покажется Борзунову служба. Служба в дисбате не засчитывалась, три года да два — всего набегало пять, как при царе Горохе.

Г Л А В A   1 3. ПОЕЗДКА ДОМОЙ
    Более трех лет, год до призыва в армию и два с лишним года службы в армии, я не был дома и не видел матери. Поэтому, когда на третьем году службы получил увольнительную на сутки, решил съездить домой в деревню. Обернусь одними сутками.
    Снова ехал электричкой до Москвы, потом на другой электричке по другому радиусу до подмосковного города. Далее мне предстояло проехать на автобусе или попутке порядка семидесяти километров до небольшого провинциального города, значившегося уже в другой области. В десяти километрах от него моя деревня, моя родина, где я вырос и которую покинул рано, почти мальчишкой.
    Не май цветущий стоял, а поздняя осень, предзимье. Легкий морозец, в два-три градуса, выбелил пожухлую траву и опавшие листья. Солдаты перешли на зимнюю форму. На мне шинель, шапка-ушанка, кирзовые сапоги по теплым портянкам и кожаные перчатки, не казенные, а свои, купленные в армейском ларьке. Солдатам выдавали трехпалые варежки, которые хорошо согревали руки и в которых можно стрелять. Но в увольнение в них не пойдешь — грубоваты.
    Оскудевшая в это время года природа не казалась мне скучной. Я ехал домой и радовался предстоящей встрече с матерью. Без задержки проехал на электропоездах и застрял на привокзальной площади, откуда отправлялись автобусы за пределы Подмосковья, Они уже не ездили. Последний отошел более часа назад. Ранние осенние сумерки опускались на землю, делалось холоднее. Настроение сразу померкло. Вот и съездил домой! Потолкусь какое-то время здесь и вернусь в Москву. Переночую на вокзале, а днем погуляю по столице.
У автостанции, деревянной будке, стояло еще несколько человек, пожилые женщины, возвращавшиеся из Москвы с покупками, как я понял по их говору, мои земляки. Они окали и растягивали слова. Оставалось надеяться, что подвернется случайная попутка.
    С каждым часом надежда убывала. Лица женщин в свете фонарей становились серыми, скучными. Они поругивали себя, что в погоне за покупками задержались в столице, опоздали на  последний автобус —  и «торчи тут всю ночь на холоде». В крохотном зальчике автостанции не теплее, чем на улице. Скоро должна отойти на Москву последняя электричка, и я собирался идти на платформу. Вдруг на площади вильнул, разворачиваясь, старый автобус. Люди встрепенулись и побежали к нему. Он ехал туда, куда нам было нужно. Женщина сразу оттаяли, повеселели, расположились свободно на сиденьях, расставив сумки, набитые барахлом и продуктами. Я сел сзади.
    Время перевалило за полночь, когда приехали в город. Я ходко пошел в нужную мне сторону, вначале по улице, состоящей из двух и одноэтажных домов еще дореволюционной постройки. Город вскоре оборвался, справа и слева простирались убранные поля, за которыми чернел лес. Луна не светила, но ночь была светлой. Мерцали звезды, и от чуть припорошенной  снегом земли струился свет. Мне не было жутко одному, я никого не боялся и гремел сапогами по булыжному шоссе, всей грудью вдыхая морозный воздух. Сердце все сильнее щемило. Скоро увижу деревню, мать. Поездка все же не сорвалась. Места, по которым вышагивал, знакомы мне с детства. По ним много раз ходил в город, вначале с матерью, потом один.
    Глухая ночь царила в деревне, когда  ступил в нее. В избах ни огонька. Лаяли собаки, да перекликались петухи во дворах. Подошел к  ветхому домику, стоявшему в центре деревни, и только тут подумал, как  бы не напугать мать. О чем подумает она, услыхав в третьем часу ночи стук в дверь? Окна зияли чернотой.
    Повременив, постучался в дверь, затем — в окно. Спустя какое-то время в сенях послышалось шарканье ног.
    — Мама, это я, твой сын Петр,— до того как она подошла к двери, громко произнес я.— Прибыл в увольнение.
    — Петя! — радостно вскрикнула она, распахивая дверь. Мы обнялись. В избе она зажгла керосиновую лампу, и я долго глядел на дорогое мне лицо, а она — на меня. С лица ее не сходило умильное выражение.
    М Как ты возмужал! — она любовалась мной. Последний раз мать видела меня восемнадцатилетним юнцом, а теперь мне шел двадцать второй год, и я был одет в солдатскую форму. Она принялась разжигать самовар, а потом сказала:
    — Пойду сестру Александру позову, — ей хотелось поделиться радостью с близкими людьми. Александра, тетя, как я ее звал, жила через три дома от нас. Она вскоре пришла, тоже радостно взволнованная. Тетя любила меня как близкого родственника, и я тоже любил ее, в письмах всегда  слал ей привет и спрашивал о здоровье. А здоровье у ней было слабое — сердечная астма. Ночи она почти не спала и дышала с натугой. Своего брата Ивана, а моего дядю, мать приглашать не стала, не потому что не любили. Его изба стояла за прудом на конце деревни, далековато, и дядя Ваня чай не любил, а предпочитал что-нибудь покрепче.
    Просидели за столом часа полтора-два. Пили чай, я ел холодную баранину, куриные яйца, сваренные всмятку. Мать работала в колхозе за гроши и жила, как все  крестьяне, за счет своего подворья и огорода. Корову она не держала, ей одинокой корова была ни к чему, но у матери всегда на дворе блеяли козы, овцы, дававшие молоко и мясо, кудахтали куры. А в огороде и на задворках росли картофель, лук, морковь, капуста и другая огородная зелень. Крестьяне радовались, что отменили налоги. До 1953 года их душили непосильными налогами.
    Перед рассветом я лег   на пару часов поспать. А едва забрезжил рассвет — поднялся, чтобы ехать назад в часть. Мать отправилась провожать меня   в город. Ей хотелось подольше    побыть со мной. Наше свидание после долгой разлуки получилось слишком коротким. Ни я не успел насмотреться на нее, ни она — на меня. Получилось почти как в кино «Баллада о солдате». Сын, преодолевший значительное расстояние и трудности пути, побыл с матерью всего несколько минут — и отправился назад на   войну.
    Мать за то время, пока я   ее не видел, не изменилась, крепкая пятидесятилетняя женщина, привыкшая трудиться,  не боящаяся никакой работы.
    — Судьба моя такая — встречать да провожать, — говорила она, покачивая головой,— Едва поженились — отца твоего в армию забрали. Вернулся, немного пожили вместе — война началась. В 1943 году по ранению на побывку прибыл. Проводила, а в конце войны похоронку получила. Четырнадцатилетним ты улетел.
    Я гладил ее натруженную руку.
— Мама, мама,      как мне    хочется жить с тобой!
    Я чувствовал тесную духовную связь с ней. Душа  ее передалась мне, и мысли то же. А как же иначе! Она выносила и родила меня. С чувством боли в сердце расстался с матерью у неказистой автостанции провинциального города.

ГЛАВА 14. НОВЫЙ СТАРШИНА
    В нашу роту прибыл  на службу сверхсрочник, старшина по фамилии Козлов, крепкий, подтянутый, по всему видно, неплохой строевик, с сумрачным выражением лица. Он  был всего на год или два старше нас, солдат третьего года службы. Срочную службу проходил, как объяснил нам, в Закавказье. Некоторые солдаты и сержанты после трехгодичной службы становились сверхсрочниками, некоторые по призванию, как, например, Скобелка и Пьянько, другие — потому что некуда было деваться. Образования — никакого, а в колхоз возвращаться не хотелось.
    Козлов обходил роту, знакомясь с солдатами, зашел и к нам в радиовзвод, когда мы, рассевшись на табуретках возле коек, о чем-то балагурили. Придирчиво осмотрел заправку коек  и остался недоволен, как заправлена одна койка.
    — Чья койка?— спросил он.
    Встал Яблоков, разгоняя под ремнем складки на гимнастерке на спину.
    — Смотри, как надо заправлять,— старшина раскидал постель и тут же заново ее заправил  «конвертом». У него получилось идеально, — взбитая подушка поставлена пирамидой, края  простыни ровно находили на одеяло. Внимание старшины привлек толстый том в черной обложке, лежавший на тумбочке. Взял книгу, повертел и вслух прочитал:
    — Гегель, — старшина с недоумением вскинул глаза на солдата, — О Гоголе слыхал, а —этого не знаю. Кто такой?
    — Товарищ старшина, не надо путать Гоголя с Гегелем, Бабеля с Бебелем, Скобелева с Нобелем, — скороговоркой произнес Яблоков.
    Это не понравилось новому старшине.
    — Вместо того чтобы читать устав гарнизонной и караульной службы, вы читаете какого-то Гегеля,— из-за голенища ялового сапога Козлов достал в красном переплете книжицу  «Устав».
    По-видимому, он и спал с ней и ничего, кроме «Устава», не читал.
    — Товарищ старшина, я усвоил «Устав» за пару часов, когда начинал служить, — Яблоков косил глаза на нас, а мы, стоя за спиной Козлова, беззвучно смеялись. Но как только старшина поворачивался к нам, мы тотчас принимали серьезное выражение.
    — Сейчас проверим,— старшина полистал книжицу и задал вопрос — Что должен делать часовой на посту, услыхав в темное время суток приближение шагов?
    — Часовой должен голосом подать сигнал!— четко отрапортовал Яблоков, глядя на старшину и вытянувшись по стойке «смирно».
    — Какой сигнал?
    — Стой, кто идет!
    — Если услышит: разводящий со сменой?
    — Часовой должен сказать: разводящий ко мне, остальные на месте!
    — Верно, — бойкий ответ   солдата понравился старшине, и он спросил: — фамилье ваша?
    — Рядовой Яблоков, товарищ старшина.
    — Хорошо знаешь, рядовой Яблоков, «Устав гарнизонной и караульной службы. Но книгу эту я все же должен у вас забрать и показать  командиру  роты, положено ли ее  читать  солдату.
    — Поглядите, товарищ старшина, советское издание. Кроме того, капитан Бочаров много раз видел эту книгу у меня.
    Козлов не внял словам философа и, сунув книгу под мышку, продолжил обход казармы, где разместилась рота, в которой он занял должность старшины. Мы с недоумением и иронией глядели ему вслед.
    — Из каких пыльных архивов тридцатых годов вытащили этого старшину! — философ задал риторический вопрос, на который никто не мог дать ответа.
    Козлов не был женат и дни и ночи проводил в казарме, даже как будто не спал. Не доверяя дежурному по роте, оставался до отбоя, а утром приходил, когда рота еще спала, и в положенное время командовал:
    —  Рота, подъем!
    Двигаясь вдоль строя, осматривал солдат и придирался к любой мелочи,— к пуговице, непрочно пришитой к гимнастерке, не  до зеркального блеска начищенной пряжке ремня. Конечно, вид солдата должен быть бравым, но Козлов явно перебарщивал. Дальше внешнего вида его ум не заходил. Понять душу и мысли солдата ему было не под силу. Этим он не интересовался. Он был службист. Службистом был и старшина Скобелка, но Скобелка отличался лихостью, солдаты побаивались его и уважали. За словом в карман не лез и мог вывернуть такое, что солдаты покатывались со смеху.
    —  Выше ногу, шире шаг! — командовал он своим зычным голосом, надев фуражку набекрень. — Что вам мешает поднимать ногу выше? Яйца? Они мешают только во время танца.
    Скобелка тоже не отличался грамотностью, но жизнь обтесала его. Он служил старшиной в соседней роте, в которой застрелился рядовой Манцев.
    Я стоял в туалетной комнате, держа в руках незажженную сигарету. Собирался выйти во двор в курилку, — лавочки буквой П и посредине врыта бочка, наполненная водой, — и там покурить. В соседней комнате выписывали увольнительную в город.
    В туалетную вошел старшина Козлов и уставился на меня.
     — Рядовой Будников, почему курите в неположенном месте?
    — Никак нет, товарищ старшина, не курю,— спокойно ответил я и повертел в пальцах сигарету, показывая, что она без огня.
    — Почему курите?
    — Я же сказал вам, что не курю. Собирался закурить, но на улице в курилке. Жду увольнительную.
    — Вы лишаетесь увольнительной.
    Я недоумевал. В помещении, кстати, не было накурено. Козлов ошибся и, конечно, понял свою ошибку, но настаивая на своем.
    — Вы курили!
    — Нате глядите!— я поднес к его глазам злополучную сигарету.
    — В увольнение не пойдете.
    — Как после этого я могу уважать вас, когда вы поступаете несправедливо! — кровь прихлынула к голове, и она закружилась. — Вы, товарищ старшина, не Козлов, а Ослов!— за оскорбление старшего по званию меня могли упечь на гауптвахту, но я не владел собой, Несправедливость этого недалекого старшины меня всего возмутила,  к тому же не новичок я в армии, а третий год дослуживал.
    — Пойдемте к командиру роты! — горячился я. 
    — Его нет в казарме. Я тут  старший!— старшина даже грудь выпятил. Чертыхнувшись, я выбежал из туалетной комнаты. Увольнения в город он меня все же лишил, но больше не наказали.
    Старики, как называли старослужащих, шепотом поговаривали поколотить этого незадачливого старшину, накрыть одеялом и заставить его искать пятый угол. Многим он насолил. Возможно, дальше разговоров это и так бы не пошло, но когда все собрались в кружок,  Макарыч начал убеждать товарищей:
    — Ребята, через несколько месяцев нас ждет демобилизация, свобода. А ежели побьем старшину, нас могут судить судом военного трибунала, и мы угодим еще на три, а то и более продолжительный срок в дисбат. Испортим себе молодость и всю жизнь. Многие из нас хотят учиться. Давайте не подадим ему руку при демобилизации.
    Не знаю, слова ли Макарыча убедили солдат, но старшину бить не стали К тому же, его вскоре перевели на вещевой склад.

ГЛАВА 15. БЕРЛИНСКИЙ КРИЗИС 
    Начинающаяся весна, третья за время службы в армии, необыкновенно радовала и волновала. За весной последует лето, которое сулило резкую перемену в жизни — окончание службы и, может быть, поступление в университет.  Старики  ходили как шальные и говорили только о «дембеле».
    И весна поначалу не обманула. 12 апреля молниеносно распространилась весть — человек в космосе, наш русский военный летчик Юрий Гагарин, всего лет на шесть постарше нас, старослужащих солдат. Полет человека в космос предвидели. Уже десятки спутников запустили с аппаратурой и собаками и самые последние возвращались на землю. И вот теперь с человеком! Перед человечеством открываются безграничные возможности по освоению космического пространства, и работы хватит на века, даже на тысячелетия.
    Весь полк смотрел по телевизору встречу Гагарина на Красной площади. По брусчатке в парадной шинели и фуражке маршировал небольшого роста хорошо сложенный симпатичный молодой человек. Наверно, он теперь волновался сильнее, чем во время полета в безвоздушном пространстве. Ему предстояло докладывать самому первому секретарю Хрущеву. Хрущев, мешковатый, с простым и вместе с тем по-крестьянски хитрым лицом с бородавкой, ждал его. Я бы, наверно, не выдержал и упал в обморок. А Гагарин — ничего, строевым шагом подошел и четко доложил.
    Все, конечно, понимали, таких парней, как Гагарин, нашлись бы сотни, тысячи, и наверняка за его спиной стояли запасные. И я  бы полетел, коли бы взяли. Огромная заслуга в этом деле ученых, конструкторов, рабочих. А Гагарин  стал не человеком, а символом. Выдержит ли он груз славы, свалившийся на него!
    Грудь распирала гордость за нашу страну.
    А в мае все оборвалось, начался так называемый Берлинский кризис, отголосок Второй мировой войны. Вместо того чтобы устремить взгляд на небо, политики опустили его в землю. Зачем надо было делить Берлин, находившийся в глубине советской зоны оккупации, на части? Напутали политики в 1945 году, неразумно поступили и вот спустя шестнадцать лет породили Берлинский кризис.
    Если бы такое случилось год или два назад, я бы не переживал. Но это произошло на последнем году службы, когда я настраивал себя на учебу. Все, на учебе надо  ставить крест, неизвестно, сколько еще предстоит нам служить, может, год, два, а то и все три. Пока в мире напряженность, из армии нас не отпустят. Войны я не боялся. Начнется война — пойду воевать, как все мое поколение. Наши отцы воевали, возможно, и нам предстоит понюхать пороху. Так же думали и все мои товарищи. Мы покажем этим американцам кузькину мать! Их армия состоит в основном из негров и пуэрториканцев, а у нас — из русских парней. А русские, как говорит командир роты капитан Бочаров, лучшие солдаты в мире. Правда, у американцев техника мощная, но и мы не лыком шиты, кое-что имеем.
    Нас постоянно держали в напряжении. Чуть ли не каждое утро, а то и ночью, поднимали по тревоге, выезжали за город, развертывали антенны, линейщики ставили столбы и натягивали провода. Затем все сворачивали и возвращались в часть. Палили на стрельбище из автоматов так, что от фанерных мишеней щепки летели, и их не успевали заменять.
    Ко всему привыкает человек, и мы привыкли к ожиданию войны. Врасплох нас, как в 1941 году, не застанут.
    Все же до конца в войну не верили. Нападают на слабых, а мы, как никогда, сильны. Человека в космос закинули! Гитлер напал на Советский Союз, потому что наша армия была ослаблена репрессиями тридцатых годов, и она действительно на первых порах не смогла противостоять немецкой армии.
    С середины лета начался некоторый спад напряженности, вокруг Западного Берлина возвели железобетонную стену, а дорогу, которая соединяла город с ФРГ. огородили колючей проволокой. Но все равно офицерам не давали отпуск, а нас не демобилизовывали.
    Из батальона отпустили только двух человек, штабного писаря Мигулькова, он отпросился поступать в техникум, в чем я сомневался, потому что учебой не бредил, и генеральского сына Руслана Стрельченко, с которым я близко сошелся последнее время. Отец позвонил полковому начальству: отпустите моего сына старшего сержанта Стрельченко для поступления в вуз. и начальство взяло под козырек: есть отпустит — и отпустило.
    Вернулся я из караула, почистив автомат, убрал в пирамиду, увидал пустующую койку Стрельченко и спросил его товарищей по отделению:
    — Где Руслан?
    — Нет Руслана. Демобилизовался. Папа-генерал за ним приехал на «Волге».
    — Почему же он не зашел в караулку попрощаться?— огорчился я, подумав: «Ведь, кажется, сдружились».
    — Некогда было. Сильно спешил. Нам только пожал руки — и был таков. Машина ждала его. Фрры — и поехали,— поведал веснушчатый ефрейтор, теперь вместо Руслана выполнявший обязанности командира отделения.

ГЛАВА  16.   ПОЛКОВНИК    ОРЕЛ
    Я набрался смелости обратиться к командиру полка полковнику Орлу ( недавно ему присвоили звание полковника, и из комбата он шагнул в командиры полка) с просьбой отпустить меня для поступления в вуз хотя бы в самом конце июля, чтобы успеть подать документы. Спросил разрешение у командира взвода старшего лейтенанта Лаптева, потом у командира роты капитана Бочарова, у нового комбата. Они разрешали, хотя и неохотно: все знали Орла как строгого принципиального начальника.
    Я сам испытал это на себе, когда он командовал батальоном и был в звании подполковника. Вышел на улицу с ведром (дневалил по роте), чтобы высыпать мусор, забыв надеть пилотку. Мимо проходил подполковник Орел, и его взор остановится на мне.
    — Рядовой Будников!— вытянулся я, хотя с ведром, полном мусора, стоять по стойке смирно было неловко.
    — Почему, рядовой Будников, без головного убора? Вы знаете приказ, что на улице военнослужащим не полагается находиться без головного убора?— четко произносил он слова, строго глядя на меня.
    — Так точно, товарищ подполковник, знаю приказ. Извините, я сделал это неумышленно. Заспешил высыпать мусор в бак и вышел на минуту из казармы.
    — С командиром роты ко мне,— приказал он.
    — Есть с командиром роты.
    «Подвел капитана Бочарова из-за такой ерунды!»— огорчился я. Пришлось доложить командиру роты.
    — Прошу прощения, товарищ капитан. Подвел вас и себя. 
    Бочаров удивился вызову обругал меня и пообещал наказать. Но делать нечего, поднялись в канцелярию и доложили о прибытии. Мне все время было неловко из-за того, что подвел командира роты, которого уважал.
    — Солдат вашей роты нарушает форму одежды, капитан. Разберитесь,— и Орел отпустил его.
    Мы остались вдвоем. Если бы служил первый год, я бы ужасно боялся, но я служил уже третий год, и мне было досадно и немного смешно. Подполковник монотонно, как выражаются солдаты, «читал мораль».
    — Появляетесь в расположение части без головного убора. Это разгильдяйство, и я его не потерплю…— и дальше минут на десять.
    — Разрешите, товарищ подполковник, сказать. Я не разгильдяй. За почти три года службы я ни разу не нарушил воинскую дисциплину. Были замечания о болтавшейся пуговице или плохо начищенных сапогах. Мне смешно вас слушать. Вам что, больше делать нечего, как говорить мне наставления. Я вам уже объяснил, почему оказался без головного убора.
    Такой дерзости он не ожидал услышать от рядового солдата. Как он вскинул на меня свои  строгие командирские глаза! В то же время в них было понимание: он явно переборщил. Он — не старшина Козлов с пятью или шестью классами образования, а офицер, окончивший военную академию. На мундире подполковника красовался ромб. Его, видно, подвела излишняя строгость и принципиальность. Майор Семенцев, который из-за трагического случая в батальоне тянул служебную лямку где-то на Дальнем Востоке, сделал бы мне замечание, a на этом дело и закончилось бы.
    Командир роты за нарушение формы одежды перед строем объявил мне два наряда вне очереди, которые я не отрабатывал.
    Вот к такому строгому офицеру, теперь уже полковому командиру, полковнику, без пяти минут генералу, предстояло мне обратиться.
    Пройдя мимо знамени полка, возле которого неподвижно стоял, как скульптура, только мигал, рядовой Вагин и, козырнув, постучался в обитую черным дерматином дверь. Оглянувшись, увидел на лице Гены удивление. Он скосил глаза в мою сторону. К кому ты идешь? К самому полковнику! Говорил он взглядом.
    Отворив дверь, громко произнес:
    — Товарищ полковник, разрешите обратиться рядовому Будникову?
    Командир полка сидел за столом и что-то писал. Впервые я находился в кабинете  командира полка. Просторное помещение с ковровой дорожкой, смягчавшей строевой шаг, с которым подходили к нему, шторы на окнах, за спиной портрет Хрущева без бородавки. Получив звание полковника. Орел словно раздался в плечах и еще больше стал походить на маршала Жукова — волевое лицо, только без ямочки на подбородке. Подняв голову над бумагой, он согласно кивнул головой. Узнал ли он меня, дерзкого солдата, оборвавшего его длинную ненужную нотацию, когда Орел командовал батальоном. Наверно, узнал. Редкий случай, когда рядовой солдат обрывает на полуслове подполковника. Но на лице командира полка это не отразилось.
    — Товарищ полковник, я хочу учиться, поступить в вуз. Отпустите меня, пожалуйста, в конце июля из полка.
    Поступите на следующее лето,— бесстрастно произнес он. 
    Ho годы идут.
    Сколько вам лет?
    Двадцать два.
    — Я учился в академии в тридцать лет, — чуть улыбнувшись,  сказал полковник и, встав из-за стола и расправив грудь, добавил. — В мире напряженная обстановка, и я не могу отпускать солдат.
    Мне хотелось сказать, если начнется война, я в тот же день прибегу в военкомат, не дожидаясь повестки, как сделал мой отец 22 июня 1941 года. Впрочем, у него было такое предписание: в первый день объявления войны, не дожидаясь повестки, прибыть в военкомат, имея при себе кружку и пару белья. Об этом мне говорила мать.
    Еще мне хотелось напомнить: отпустили же вы генеральского сына Руслана Стрельченко и штабного писаришку Мигулькова, хотя у него семь классов и вряд ли он будет куда поступать. Но я не сделал  этого. Стоял и ждал, надеясь, что полковник, возможно, передумает. Пауза затянулась.     Командир полка молчал.
    Разрешите идти, товарищ полковник?
    Идите.
    Четко повернувшись через левое плечо, я промаршировал по ковровой дорожке, вышел в коридор и увидел вопрошающие глаза стоявшего у знамени полка Вагина. По выражению моего лица он понял, полковник мне отказал. Скатился вниз, никого и ничего не видя, забрел в тополиные заросли, чтобы в одиночестве пережить неудачу. Переживал долго и сильно. Казалось, что жизнь моя кончилась. Рушилась мечта, которой жил три года. Тогда зачем и жить? Я не плакал, просто страдал, в груди — как кол горько и больно. Была обида на командира полка, —  генеральского сына отпустил, а меня вдовьего крестьянского сына, чей отец сложил голову на поле брани, задержал, сославшись на международную обстановку. Всегда вот так, люди, вышедшие (не из низов, этого слова я не признаю),  из глубин народа несут на себе основную тяжесть жизни, а верхушка общества паразитирует, пользуясь всеми благами.
    Боль в груди мучила меня несколько дней, и я боялся, что она перейдет в чахотку. Потихоньку все же прошла. Рядом находились товарищи: философ Гоша Яблоков, математик-шахматист Генаша Вагин, рассудительный Макарыч, которые, как и я, собирались учиться, но вынуждены задержаться в армии.
    В конце августа к нам во взвод неожиданно прибыл Руслан Стрельченко, разодетый по последней моде,— брюки-дудочки, клетчатый пиджак, ботинки-мокасины с острыми носами, галстук с пальмой и обезьяной. Московский стиляга начала шестидесятых!
    На голове успели отрасти русые волосы. Щеки его заметно округлились, и он отдаленно напоминал Митрофанушку, каким прибыл в часть три года назад.
    Руслан приехал сгладить свою вину перед нами за внезапное исчезновение.
    — Все произошло неожиданно. За мной приехали. Вы уж извините. Я свой в доску и уважаю вас, мои товарищи-сослуживцы.
    Он разложил перед нами краковскую колбасу, пошехонский сыр, выставил бутылки с лимонадом. Мы давно не пробовали такой снеди и с удовольствием ели. Руслан с улыбкой глядел, как мы насыщаемся.
    Поступил в вуз?— спросил его Вагин.
    Перед вами, — Руслан вытянулся,— студент МГИМО.
    —   Что обозначает сия аббревиатура?— не понял Макарыч.
    Московский государственный институт международных отношений.
    — О-о!— хором пропели мы,— Будущий дипломат!
    Сложно было поступать? — задал я вопрос Руслану. Он не успел ответить: вмешался прямой Макарыч.
    — Генеральским и маршальским сынкам не сложно, как полагаю, а таким, как нам с тобой, Петр, рабоче-крестьянским — трудно,  даже невозможно  туда  поступить.
    — Ребята, сознаю, что нахожусь по сравнению с вами в более привилегированном положении. Отец не ходил в институт и не просил: возьмите моего сына. Но наша семья известная в Москве. Конечно, это сработало, Экзамены я сдал так себе, но меня зачислили. Там действительно учатся много детей высших партийных работников, военных, дипломатов, Есть из рабочей среды, но мало.
    — А из крестьянской — ни одного,— вставил я.
    — По-видимому,— согласился Стрельченко.
    — Смотри, Руслан, не упусти богатую невесту,— ввернул Макарыч, и мы захохотали.
    — Тут он не оплошает, — сказал кто-то из нас. Руслан смеялся вместе с нами. Его хитрые хохляцкие глаза щурились.
    — Знаете,  ребята, я часто вспоминаю вас и скучаю,— заговорил Стрельченко. — У меня не было  в  Москве  таких  друзей.
    — Что говорят в высших кругах, куда ты теперь вхож, насчет Берлинского кризиса?— спросил Руслана философ Яблоков.
    — Потихоньку улаживается. Во всяком случае война не предвидится.
    Всей толпой пошли провожать его до КПП. Вышли за ворота. Руслан по очереди пожимал нам руки. Задержав мою руку в своей, он сказал:
    — Будешь в Москве — заезжай. Адрес ты знаешь,— и пошел, оглядываясь на нас, высокий, симпатичный московский парень.

ГЛАВА 17. ВИКТОРИЯ
    Не я нашел ее, а она нашла меня.
    Изредка в части устраивали танцы, куда допускали из военного городка девушек и женщин из семей военнослужащих. Их приходило не так много, на десять солдат одна, и рассчитывать на знакомство не приходилось. Правда, старослужащие  имели  преимущество перед солдатами первого и  второго  года  службы.
    Когда объявили белый танец, ко мне подошла довольно миловидная женщина лет двадцати семи с аккуратным прямым носиком и пригласила на танец. Я немного растерялся: не ожидал такого внимания с ее стороны к моей, как бы выразились в старину, скромной персоне. Во время танца, увидев, что я робею, она вела меня, с каждой минутой все более и более забирая в небольшие, но цепкие руки. Глаза прямо, не смущаясь, глядели на меня, а подкрашенный рот улыбался. Фигура ее уже утратила девическую стройность, а лицо начало увядать, в чем была своеобразная прелесть. От глаз к вискам лучики морщин побежали, и на носу обозначались морщины, когда она смеялась. На ней было синее шелковое платье.
    — Служите последний год?— расспрашивала она. Не трудно распознать солдат, кто какой год служит: первогодки стриглись наголо, второму году позволяли носить волосы не длиннее двух-трех сантиметров, третий год длинные волосы не носил, в армии это запрещалось, но все же отращивал волосы длиной пять-шесть сантиметров.
    — Да, скоро демобилизация,— подтвердил я ее догадку.
    Мы познакомились, ее звали Виктория, уменьшительно — Вика. Смущение мое скоро прошло, и с ней я почувствовал себя легко в просто. Она много болтала и выбалтывала самое сокровенное.
    — Живу  в военном городке. Была замужем, разведена, растет дочка трех лет. Бывший муж служит не здесь, а далеко. Порою так не хватает мужчины, что хоть по-пёсьи вой от одиночества. Бабка Маня, что живет напротив моей квартиры, дверь в дверь, подсказала: «Виктория, ты тут от тоски пропадаешь, а за забором целый полк солдат тысяча человек, и все холостые, не женатые. Не странно ли!» И вот пришла на танцы, чтобы развеяться. В самом деле, много симпатичных парней, и вы в их числе, — сделала она мне комплимент.
    — Знаете, что говорит о мужчинах старшина Пьянько? Мужчина должен быть сильным, смелым, умным и только чуть-чуть покрасивей орангутанга.
    Виктория засмеялась, обнажив ровные зубы.
    — Я знаю Пьянько, он живет в соседнем подъезде.
    Танцы закончились, и я пошел провожать ее до КПП. Понял, она доступна, и это взволновало меня и наполнило каким-то особым чувством. Такого я не испытывал ни с одной девушкой. Скоро, возможно, постигну женскую тайну, о чем каждый юноша думает очень много. Если бы не служба, нынче бы пошел к ней домой. Но я был солдат и у проходной остановился. Далее для меня простиралась запретная зона. Теперь я хорошо понимал Борзунова, осужденного за самовольные отлучки на два года дисбата. Страсть толкала его. Этой же страстью был переполнен до самых краев и я, и подумывал: а не махнуть ли через забор и отправиться к Виктории на ночь. А там будь что будет. Пусть сажают на гауптвахту, судят военным трибуналом, даже расстреливают.
    Обнимал Вику и целовал. Но что были для нее, побывавшей замужем, мои поцелуи! От неудовольствия ее носик морщился. Да и мне эти поцелуи не доставляли радости, как прежде. Я разыгрывал опытного в любовных делах человека.
    — Можно к тебе, Вика, — и готов был перепрыгнуть через забор.
    — Гляди, не натвори глупостей, — предупредила она.
    Я и сам охладил свой пыл. Ни при каких обстоятельствах не надо терять голову и забывать о долге, а то можно испортить свою жизнь.
    — Завтра отпрошусь у командира роты в увольнение.
    — Хорошо. До завтра, — ответила Виктория, отстраняясь от меня. Возвращался в казарму, вдыхая запах увядающей листвы.
    На другой день предстал с понурой головой перед ротным командиром Бочаровым. Профессия накладывает отпечаток на лица, — строгие глубокие морщины от крыльев носа ко рту. Пора быть ему уже майором, а он все ходит в чине капитана. Не в чести, что ли, он у начальства. А вот солдаты его уважали. Впрочем, у Бочарова не было высшего военного образования.
    — Отпустите меня, товарищ капитан, пожалуйста, сегодня в увольнение,— не по-уставному попросился я.
    Он бегло взглянул на меня и все понял.
    Ладно, отпущу.  А может,  тебе увольнительную  до  утра  дать?
    —  Еще лучше, товарищ  капитан!— обрадовался я.
    Только  не  подводить.
    Никак  нет. Не подведу.
    Каптенармус  мне докладывал, у солдат  все кальсоны замараны. Видно, бабы  снятся.
Повар как-то проболтался, что военврач капитан  Махлаков в котел сыплет какого-то белого порошка. Повар спросил — для чего. Военврач не ответил. Я так думаю, сказал повар, капитан Махлаков делает это для того, чтобы уменьшить мужскую силу.
    Расскажу тебе, Будников, старый анекдот. Встретились два отставных генерала. Один и говорит другому:"Помнишь, Ваня, когда мы во время гражданской войны служили в первой конной армии товарища Буденного, нам давали таблетки, чтобы нас к женщинам не тянуло. Тогда они не действовали. Вот только теперь подействовали!»
    — Я засмеялся, смеялся  и  капитан Бочаров.
    — А  ты говоришь,  врач какой-то белый порошок сыплет,— сказал он под конец.— На  молодых ничего не действует.
    Имея в кармане увольнительную, я все равно, как тать ночная, крался по военному городку, где жили семьи офицеров и сверхсрочников. Сюда мы редко забредали. Городок состоял из пятиэтажек, хрущевок, которые не казались верхом совершенства. Но каждая семья в этих домах имела отдельную квартиру, а большинство горожан жило в коммуналках. Только бы не встретились знакомые офицеры, думал я, стараясь побыстрее пройти улицу и попасть в Викин дом. А вот и он, этот дом, ничем не отличающийся от других. В дому четыре подъезда, отыскал нужный и стал подниматься по лестнице, довольный тем, что никто не попался навстречу.
    Ступил на площадку третьего этажа — отворилась дверь одной квартиры, и вышел полковник Орел, не в мундире, а в спортивной куртке и без фуражки. Брюки же на нем были военные, с окантовкой. Рука невольно потянулась к голове, чтобы поприветствовать командира полка. На полпути удержал руку — ведь он не в военной форме —и лишь промолвил:
    — Здравия желаю, товарищ полковник.
    Он кивнул головой, приняв мое приветствие. Я думал,  что полковник  проверит,  есть ли у меня увольнительная, и спросит, к кому я направляюсь. Но командир полка ничего не сказал. За спиной в дверях квартиры показалась красивая женщина, значительно моложе его.
    Сердце бешено колотилось и из-за встречи с полковником, который, наверно, как никого из тысячи солдат своего полка, хорошо меня запомнил, и от ожидаемой встречи с Викторией. И еще меня смущало — я ничего не купил ни ей, ни ее дочке. Рядовым  платили всего три рубля новыми, матери же я запретил присылать деньги. Как говорят в таких случаях, у меня дыра в кармане.

ГЛАВА 18. СВИДАНИЯ НА ДОМУ
    Виктория жила на пятом этаже. Позвонил — дверь распахнулась, и я увидел радостное улыбающееся  лицо молодой женщины. «Неужели она рада, моему приходу, приходу солдата»,— мелькнуло в сознании. У ног ее стояла миловидная девочка и с интересом рассматривала меня, а мне нечего было ей дать, и я ощущал себя неловко.
    — Пришел? — спросила Виктория.— Надеюсь, не в самоволку:
    — Дали  увольнительную  до  утра.
    Тут бы пригодилась бутылка вина, пусть самого дешевого, но у нас ничего не имелось. По обстановке в квартире я понял, что Виктория живет скудновато, дa и откуда ей было жить зажиточно нищенская зарплата медсестры и небольшие алименты на дочку. На Вике был застиранный халатик, дочка тоже одета в поношенное платье.
    Встреча с полковым командиром на  лестнице  меня  беспокоила.
Полковник Орел в вашем подъезде живет?— задал я вопрос.— Я с ним столкнулся на лестнице.
    — Нет, у него здесь любовница в 32 квартире.
    «Вон что — любовница ? — удивился я и про себя стал рассуждать, как бы обращаясь к нему.— Воспитываете солдат, товарищ полковник, а сами ведете аморальный образ жизни. Мне-то простительно, я холостой, неженатый, A вы семейный человек и, наверно, у вас взрослые дети. Впрочем, в вам не судья, товарищ полковник. Может быть, жена ваша такая стерва, что не грех изменить ей, а еще лучше — бросить ее и уйти к другой".
    Уже в первый вечер, который мы провели за столом, попивая чай с карамельками, Виктория давала мне понять, что она не  против  выйти  за  меня замуж,
    — Оставайся тут. Зачем тебе ехать в Питер. Недалеко от твоего дома, от матери. Работа найдется.
    Я  кое-что рассказывал ей о  себе.
    —  Вопрос — какая работа?
    — Можешь устроиться сверхсрочником в своей части. Или пойти на стройку, на завод.
    Виктория подсказывала мне вариант моей будущей жизни. В самом деле — почему бы не жениться на ней? Правда, она старше меня, побывала замужем и имеет ребенка от первого брака. Но Виктория мила, красива, не испорчена. Она сидела передо мной в халатике, такая домашняя, что мне захотелось навсегда поселиться у нее. Приду с работы — а дома меня ждет жена, всегда доступная, желанная. В части, где отслужил три года, устроюсь сверхсрочником, присвоят звание старшины, и буду помогать командиру роты в воспитании солдат. Конечно, служба сверхсрочником не такая почетная, как офицерская, но немало солдат, отслуживших срок, остаются в армии навсегда. Не надо будет напрягаться изо всех сил, чтобы поступить в университет, и потом пять лет учиться, живя впроголодь, потому что помощи мне ждать не от кого. Мать рада бы помочь, да не может.
    — Спасибо, Вика, за предложение, Я подумаю.
    — Подумай! — она коснулась ладонью моих волос. Обнял ее, пересадил на колени, я мы стали целоваться. Дочка лежала в кроватке в другой комнате, но долго не засыпала.
    Каждую неделю, обычно с субботы на воскресенье, мне выписывали увольнительную, и я уходил к Виктории. Покупал кулек конфет, и девочка охотно их поедала. Мы не гуляли, да и погода стояла сырая, осенняя, сидели дома, читали и смотрели телевизор. Мне-то было уютно в домашней обстановке, отдыхал от казармы, но не думаю, чтобы Виктории было хорошо со мной. А пригласить ее куда-нибудь мне было не по средствам, да и солдату не положено.
    Она заводила разговор издалека, намеками, о женитьбе, говорила, что я ей нравлюсь. В последнюю встречу Виктория прямо спросила, намерен ли я на ней жениться. Легко обмануть девушку или женщину, пообещав на ней жениться, не надо и до грудей добираться. Но ведь это подлый обман, и он претил мне.
    — Извини, Вика,— ответил я ей, — не могу на тебе жениться. Я буду поступать в вуз.
    Как она резко переменилась! Вдруг обернулась ко мне другой стороной. Я еще плохо знал женщин. Оказывается, от любви до ненависти один шаг. Удивленный переменой глядел на eё лицо, искаженное гримасой гнева, на испепеляющие ненавистью глаза. Я только пришел к ней и хотел остаться до утра.
    — Уходи! — приказала она.
    — Вика! — взмолился я и обнял ее. Она повела станом, сбрасывая руку, Мне ничего не оставалось делать, как покинуть ее квартирку, где скоротал несколько ночей. Обескураженный спускался по лестнице и, если бы встретил полковника Орла, наверно, не смутился.
    У подъезда на лавочке несколько старушек лузгали семечки. Увидав мое расстроенное лицо, одна вымолвила:
    — Что, солдат, отставку получил! К Виктории клин бьет старшина по фамилии Козлов.
    — А вы не бабка ли ?  Маня?— спросил я ее.
    — Да, баба Маня,  Викина соседка.
    Я-то полагал, что наши встречи оставались тайной. Оказывается, соседи все обо всем давно знали.
    Увольнительная у меня была выписана на сутки, но делать было нечего, да и ни копейки в кармане, в я поплелся в казарму.
    Я не очень переживал о случившемся, даже в глубине души радовался. Не нужна мне страстная губительная привязанность, которая могла перечеркнуть мою мечту. Досада на Викторию вскоре прошла, и я был благодарен ей.

ГЛАВА  19. ВОЗВРАЩЕНИЕ 
    За неделю до демобилизации в роту вернулся рядовой Борзунов, осужденный на два года дисциплинарного батальона за самоволку. Пробыл он в дисбате около года. Сильно похудевший, он казался выше ростом.
    — Ну как там? — окружили мы его.
    — Служат такие же солдаты, как и везде, по молодости и по глупости совершившие незначительные нарушения.
    — Почему же ты такой худой? Кормили, что ли, плохо?
    — Кормежка почти такая же,  как здесь. Морально давит — вот что. Не приведи Бог никому туда попасть.
    Оказывается, командование полка делало запрос о рядовом Борзунове, как ведет себя в дисциплинарном батальоне и, если нет никаких нарушений, направить назад в часть для дальнейшего прохождения службы. Поэтому его и освободили досрочно.
    Командир роты Бочаров перед строем спросил солдата:
    — Наука пошла впрок?
    — Так точно, товарищ капитан!
    — Ежели еще раз убежишь в самоволку, защемим твою мошонку дверью!
    Казалось, стекла вылетят от хохота ста глоток.
    Пребывание в дисциплинарном батальоне не засчитывалось в срок службы, а к Борзунову проявили снисхождение — засчитали, и он должен демобилизоваться со своим годом.
    Окончание военной службы — важное событие в жизни человека. Опять резкая перемена — возвращение к тому, от чего человек был оторван на значительный срок. Давно известно — нельзя войти в одну и  ту  же  реку дважды. Та вода давно утекла. За три года мы изменились, пришли юнцами, уходим закаленными молодыми людьми, воинами, познавшими нелегкую солдатскую службу  и  выдержавшими ее.
    После оглашения приказа министра обороны солдаты ходили как шальные. Начищали пуговицы, подшивали лычки, у кого они имелись на погонах, обменивались адресами. Так было в прошлые годы.
    У моего призыва получилось иначе: все еще сказывался Берлинский кризис. Приказ-то был, но какой-то куцый и не принес радости солдатам, выслужившим срок. Нас должны менять парни, родившиеся в 1942 году. А какая рождаемость во время войны! В 1942 году дети еще рождались, но наполовину меньше. А вот в следующих 1943, 1944 и 1945 годах никто уже не рождался, за редким исключением от солдат, вернувшихся домой по ранению.
    До  последнего дня нас держали в неведении. И  вдруг  разнесся слух — нас отпускают. Неужели! Мы  уже  смирились  с  мыслью  служить  столько,  сколько  потребуется отечеству.
    Итак, служба у меня и моих товарищей по полку получилась довольно длительная — три года  и три месяца без трех дней. Я истрепал шесть пар обмундирования, износил четыре пары кирзовых сапог и съел несколько десятков метров селедки.
    Стояла морозная зима, предновогодье, когда мы сели не в телятник, а в плацкартный вагон пассажирского поезда Москва – Ленинград и тронулись в путь. Мы были пьяны без хмельного. Сняв шинели и расстегнув кители, всю ночь болтали, радостные, возбужденные. Влюбленными глазами глядели друг на друга и клялись не расставаться и на гражданке. Возвращались все, кто три с небольшим года назад был призван на военную службу в полк связи, кроме, кроме... рядового Манцева. Кто-то  вспомнил  о  нем,  и  мы замолчали. Его простое и вместе с тем приятное лицо встало у всех перед глазами. Ах,  Манцев,  Манцев! Что тебя заставило так поступить?
Макарыч предложил  встретиться  завтра на Невском проспекте на Аничковом мосту уже не в военной форме,  а в обычной. Узнаем ли друг друга?
    Переночевав у родственников,  переодевшись в свою до армейскую — одежонку, костюм, рубашку с галстуком и демисезонное драповое пальто все это оказалось узковато, жало в плечах, и вышло из моды,— стоял на Аничковом мосту и ждал товарищей. Мимо тек беспрерывный людской поток. Я глядел на девушек. Сколько их, красивых, проходило рядом со мной, и у меня
замирало сердце. Погода стояла питерская, — ветер, дувший с   залива, размягчил снег. Фонтанка не замерзла, и от темной воды бросало в дрожь. Вода тоже как будто зябла и покрывалась рябью.
    Я думал, что никто не придет. Макарыч сболтнул — остальные пропустили мимо ушей. Но вот около двенадцати появился коренастый, как дубовый кряж,  Макарыч, затем Генаша  Вагин, будущий гроссмейстер и математик, потом философ Гоша Яблоков, как всегда сосредоточенный с умным красивым лбом, который до половины прикрывала кроличья шапка. Мы едва узнавали друг друга. Нет, лица хорошо были знакомы. Но гражданская одежда изменила фигуры. Шли по Невскому, ощущая тепло старой армейской дружбы. Рассказывали, кого как встретили дома. Макарыч поведал, что его не узнал собственный дядя, живший в той же коммунальной квартире. «Вам кого?»— отворив дверь на лестницу, спросил дядя. «Дядя Коля, вы что, не узнаете своего племянника, Валентина Макарыча?» — изумился демобилизованный солдат. «Валька ты! Не верю собственным глазам! Не может быть! Не ты, не ты!»— и начались объятия.
    Из Питера я уехал на другой день: хотелось погостить у матери в деревне. Оказавшись в Москве, вспомнил о приглашении Руслана Стрельченко и позвонил ему. Он был дома и сказал: «Приезжай».
    Генеральская семья жила в высотном доме на Котельнической набережной. Поднялся в лифте на двадцать второй этаж, позвонил — дверь отворил Руслан и провел в гостиную. Не знаю, сколько комнат находилось в генеральской квартире, я побивал только в гостиной с лепным потолком и карнизами. Пили кофе, и  Руслан,  беспрерывно  куря,  рассказывал:
    — У меня большие изменения в жизни Во—первых, я женился.
    — По расчету?— невольно вырвалась у меня.
    — Нет, что ты! По самой горячей .любви. Вероника скоро вернется с занятий, и я тебя с ней познакомлю. Она заканчивает этот институт, в котором я проучился всего один семестр.
    — Ушел из такого престижного вуза!— опять изумился я.
    — Можно сказать, исключили. Это вторая новость.
    — Почему?
    —Когда голова занята любовью — не до учебы. Да и мне там не нравилось, У студентов считается высшим шиком сделать соседу подножку, так чтобы он упал, расквасил себе нос и не заметил, кто это сделал. Почти все студенты стукачи. Открывается, например, одна вакансия в посольстве в Риме. Кто не желает туда поехать! И начинают строчить друг на друга доносы,— Иванов неблагонадежен, он рассказывает политические анекдоты, порочащие Хрущева и партию. Иванов пишет на Петрова, что он такой-сякой, неодобрительно отзывался о министре иностранных дел.
    — Не может быть!— не поверил я.— Они же получают высшее образование, будущие дипломаты!
    — Я тоже вначале не верил, пока на Веронику не пришла в деканат анонимка. Мне вспоминается армия. Армейская среда здоровее, чище, нравственнее. Там ценятся честность, открытость, взаимовыручка, дружба. Учась в институте, я как будто попал в другой мир, в зазеркалье, где все наоборот —процветают, индивидуализм, доносы, одним  словом — подлость. Так что я нисколько не жалею, что меня вытурили оттуда.
    — Чем собираешься заняться?
    — Пойду в военное училище, — Руслан усмехнулся,— И это после трех лет армейской службы! Зато знаю твердо, чего хочу.
    Вернулась из института жена Руслана. Я ожидал увидеть писаную красавицу. Но в гостиную вошла  довольно  скромной внешности молодая женщина лет двадцати двух, наша ровесница. Мне, по-видимому,  не удалось скрыть на лице  выражение разочарования, потому что Руслан, заметив это, тихо проговорил:
    — Зато она очень умная и порядочная.
    Нет, она была далеко не дурнушка, даже приятная, но я полагал, что генеральский сын женится на первой красавице столицы.
    — Познакомься, Вероника, это мой армейский друг Петр Будников, будущий филолог, — представил Руслан меня свой жене.
    Вероника с изяществом воспитанной женщины подала мне свою маленькую ручку, украшенную обручальным кольцом. Кольцо было и на руке Руслана.
    — Руслан много рассказывал о своей армейской службе. Оказывается, в ней много привлекательного.
    В гостиной показался и отец Руслана, лысеющий и полнеющий мужчина лет пятидесяти. На нем была не генеральская форма, а домашняя пижама. Когда он приезжал к нам в часть, я видел его издали. Мы поздоровались.
    — Какие планы, молодой человек?— спросил он меня,
    Я поведал, куда намерен поступать летом. А пока надо устраиваться на работу, где есть общежитие. Паспорт остался в военкомате, и назад его не возвращают, нужно выправлять новый. Легко коренным горожанам, паспортистка из жилищной конторы получит, пропишет и на дом принесет. Я, выросший в деревне, хорошо знал, на что  пускались люди, чтобы получить этот самый паспорт, без которого человек — не человек, а бесправный колхозник, по сути дела — крепостной, только работающий не на барина, а на государство. Колхозники вербовались на торфяные разработки и фиктивные браки заключали. Генерал посочувствовал мне.
    — Вы можете попасть в замкнутый круг. На работу не возьмут, потому что нет паспорта. А чтобы  паспорт  получить,  надо устроиться  на  работу и  иметь  жилье.
    Навестив друга, я уехал в деревню к матери, где пробыл полторы недели, хотя собирался погостить подольше. Одолевали заботы о будущем устройстве, да и чувствовал одиночество и пустоту вокруг себя. Три с лишним года провел в казарме, где постоянно окружали люди, целая рота, сто человек. А теперь я был один и грустил. Мать поняла мое настроение и посоветовала: 
    — Съезди в город и развейся.
    Вняв ее совету, в воскресенье отправился в город, намереваясь сходить в кино, вечером — на танцы.
    Около клуба стояла группа солдат, и меня неудержимо потянуло к ним. Почудилось, что на мне военная форма и я такой же солдат, как и они. Эмблема на петлицах и погонах та же, что была и у меня, когда служил,— эмблема связи.
    — Здравствуйте, ребята.
    Они покосились на меня и неохотно поздоровались.
    — Недавно демобилизовался,— объяснил я им и спросил: — Из вашей части отпускают старослужащих?  Проклятый Берлинский кризис! Задержал нас.
    Солдаты ничего не ответили: незнакомый человек как бы пытается выведать у них военную тайну.
    — Все хотели побыстрее уехать домой. Вот я вернулся, а радости почему-то нет. Тоскую о прошлом, об армии.
    Они не поняли меня, С их точки зрения, я нес какой-то несусветный бред, Такое может сказать ненормальный человек.
    — Меня сильно тянет домой, — ответил молодой солдатик, из-под шапки которого выглядывала стриженая голова. — Если бы теперь отпустили, я бы подпрыгнул до небес. А мне служить три года. Знаешь, как я весело жил дома! А тут одно и то же. Встань по команде и ляг по команде. 
    Непонятый,  я  отошел  от  солдат.
    Кино посмотрел, а на танцы не пошел и вечером вернулся к матери.
    Коли не отдыхается, надо ехать в Питер и устраиваться на работу.
    Действительно, оказался я в трудной ситуации. Стеснять родственников долго не мог, они жили в четырнадцатиметровой комнате в коммунальной квартира. Работу с общежитием —станкостроительный завод на Выборгской стороне — нашел быстро, но когда сунулся в — паспортный стол, милицейский капитан с важным выражением на лице, прочитав заполненную мною анкету, строго изрек:
    — Из деревни удрал! Езжай назад в колхоз и там работай. Лезут все в город, будто тут небо медом обмазано.
    «Давно ли ты сам из деревни уехал! — хотелось сказать мне ему. — Из псковской глубинки перебрался в Питер, скобарь, и такими словами бросаешься. Ты же знаешь, как живут люди в деревне. Почему же сам не едешь туда, а посылаешь других? Хочешь жить за чужой счет!» Но я молча проглотил обиду и попытался объяснить этому милиционеру, что до призыва в армию я пять лет жил здесь и призывался отсюда.
    — Ничего не знаю! — он швырнул мне документы. В коридоре его дожидалась длинная очередь таких же бедолаг, как и я, и от росчерка его пера зависела их судьба. Вступать в пререкания с ним не имело смысла. Еще больше усугубил бы ситуацию, и сюда приходить уже не стоило.
    Поехал на прежнее место работы, в контору «Снабсбыт», где проработал около года грузчиком из-за места в общежитии. В яркой кофточке красивая девушка-юрист, к которой обратился, (раньше ее тут не видел) объяснила мне, что справки она не даст, поскольку я теперь у них не работаю.
    — Не прошу справку,  что работаю. Выпишите  справку, что я  работал и был призван в армию.
    — Таких справок  мы  не  даем.
    Я уже не сдержался и закричал:
    — Да вы что, ополоумели! Не  понимаете  простых вещей! 
    Ее лицо пошло красными пятнами и стало безобразным.
    — Вы не кричите на меня!— взвизгнула она. Откуда в ней, на взгляд, хрупкой, взялся такой сильный голос. 
    — Выпишите справку!
    —  Не выпишу!
    Из коридора в кабинет  заглядывали служащие, недоумевая, что происходит. Заглянул и управляющий Альберт Осипович,  тучный  мужчина  предпенсионного возраста,  и  узнал меня.
    — Будников, кажется?  Уже отслужил? Быстро время идет.  Где служил?  В каких частях?
    Я ответил на его вопросы и изложил свою просьбу.
    — Сделаете ему справку,— приказал он юристке, и ты смиренно склонила над столом головку с красивой прической.
    С  подчиненными  не надо  разговаривать,  надо  идти  сразу  к  начальству.
    Через четверть часа со справкой в кармане я выкатился из конторы и на следующий  день снова поехал на Выборную сторону к милицейскому капитану, страшно волнуясь. Вдруг опять откажет! Что делать? Хоть возвращайся в деревню и бесплатно горбаться в колхозе на родную власть.
На этот раз капитан был в настроении, внимательно прочитал выданную в конторе справку, немного подумал и начертал: временно прописать. Черт с ним, что временно! Главное — получу паспорт, без которого человек — никто.
    Страшно осчастливленный поехал к коменданту общежития, где предстояло поселиться, и вручил ему документы. Я даже простил милицейскому капитану его высокомерие в первое свое посещение и девушку-юристку простил.
    Вся эта волокита мешала насладиться новизной жизни.
    Через неделю я уже вкалывал на станкостроительном заводе фрезеровщиком третьего разряда. В июле подал документы на филологический факультет Ленинградского университета, в августе сдал экзамены и был зачислен на дневное отделение. Конкурс как всегда был большой, и я, конечно, переживал. Помогла служба в армии. Тогда учитывался производственный стаж и армейская служба. Студенты пошли великовозрастные, юношам на первом курсе было  22—23 года, а средний возраст девушек — 19—20 лет.
    Я посещал публичную библиотеку на Фонтанке, где занимались в основном студенты, и на Невском мне часто встречались сослуживцы по полку. Одних знал лучше, других — хуже. Здоровались и расспрашивали о товарищах. А с философом Гошей Яблоковым я сошелся еще теснее: нас многое объединяло.

ГЛАВА  20.  ПЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ 
    Мы заранее договорились встретиться через пять лет и отметить окончание армейской службы. Созвонились, списались, и собралось нас пять человек, служивших в радиовзводе: Макарыч, Генаша Вагин , Гоша Яблоков,  бывший батальонный писарь  Мигульков — не отворачиваться же от него из-за того, что он устроился на теплое местечко, и я. Мы учились на последнем курсе, Вагин — на механико-математическом,  Яблоков — философском, я — филологическом лучшего в мире, как мы не без основания считали. Ленинградского университета.  Макарыч заканчивал не менее престижный Горный институт. Вот это радиовзвод! Почти все получали высшее образование. Только Мигульков нигде не учился, вернее — учился в 8 классе вечерней школы, да и то заставили обстоятельства. Его избрали, вторым освобожденным секретарем строительного треста. Ну а как быть секретарем, пусть даже вторым, с  семилеткой.  Вот и  отправился Мигульков в вечернюю школу.
    — Ты же  собирался в  техникум поступать? Поэтому тебя и отпустили раньше, чем нас. Знаешь, сколько мы без тебя трубили? Почти полгода. А ты в это время по Невскому фланировал. Значит, ты обманул командование полка,— напомнил  ему  Макарыч.
    — Понимаете, собирался поступать. Но потом передумал, — отводил Мигульков глаза в сторону,
    — Коли передумал — возвращался  бы  назад  в полк,— сказал Вагин, и  мы  засмеялись.
    Вальяжность выступила на лице Мигулькова, и руки, отвыкшие от физической работы, стали пухлыми. Одет он был .лучше нас, студентов, в черный костюм, белую рубашку с ярким галстуком. Таким он, наверно, является на партийные собрания и сидит о правую руку первого секретаря. На нас же были поношенные свитера и пиджачишки.
    Собрались мы в пятнадцатиметровой комнате коммунальной квартиры на Садовой улице недалеко от Сенной площади у Макарыча.
    — Летом после сдачи экзаменов отправляюсь с геологической партией на полевой сезон. Зарабатываю деньжат — и жить можно. Позапрошлое лето провел на Севере, где отмечая уровень приливной волны. Прожил три месяца совершенно один в зимовье. Даже разговаривать разучился, — повествовал он.
    За пять прошедших после армейской службы лет все, конечно, изменились. Мы были, как говорят в таких случаях, без пяти минут дипломированными специалистами. Макарыч остался в кости широк, но ключицы выступили, и на щеках кость видалась. Вагин и Яблоков собирались идти в аспирантуру. На их лицах было сосредоточенное выражение погруженного в науку человека.
    Из пяти собравшихся женатым оказался я один. Женился я после третьего курса у себя на родине, и там меня ждала жена с маленьким сыном.
    Расселись за скромно накрытым столом.
    — Предлагаю выпить за нашу армейскую дружбу!— провозгласил  Макарыч  тост,  и все дружно его  поддержали,
    Да, такую тесную дружбу я изведал во время службы в армии, и она продолжала гореть в нас и пять лет спустя. А что может быть святее ее на белом свете! И еще — у меня появилась сопричастность со своим поколением. Я, как  и  все  мои  одногодки, прошел через те же испытания. На нашу долю не выпала война. Но случись она — постарались бы выдержать и ее, самое трудное испытание на свете, как выдержали наши отцы.
    У нас получился вечер воспоминаний. А помните, вспоминал кто—нибудь, как нас везли на службу, как первый раз одели солдатскую форму!  А марш-броски!  Стрельбы!  Полевые учении!
    Разъехались мы далеко за полночь.

©    Семён Работников