Алексей Николаевич Курганов имеет высшее медицинское образование, регулярные публикации в местных и областных изданиях. В июле 2013 года в издательстве «Серебро слов» вышел сборник его рассказов и миниатюр «Земляки».
Писатель, как он сам себя определял, вольного стиля Ромуальд Евстигнеевич Пятёркин кушал кефир с булочкой и смотрел из окна своей квартиры вниз. Квартира была на девятом этаже, а внизу были люди. Не сказать, чтобы много, но всё-таки были. Кто-то шёл, кто-то стоял, кто-то сидел на скамейке. Кто-то был один, кто-то - в компании. Интересно, сколько среди них жидомасонов, неожиданно спросил сам себя Ромуальд Евстигнеевич и почему-то испугался. Всё жара, подумал он. Это из-за неё лезет в голову всякая хрень. Или от кефира. Кефир тоже влияет на мыслительный процесс. Мозги разжижает. И вообще.
Если уж говорить начистоту, жидомасонство как некое кастовое явление уже много лет Пятёркина интересовало, но, одновременно, и настораживало и даже пугало. Это было состояние сродни состоянию человека, склонного к алкоголизму: выпить хочется всегда и постоянно, но человек понимает, что если он себе позволит, то уже не остановится. Хотя такое сравнение было, кончено, совершенно условным и совершенно приблизительным, тем более, что Ромуальда Евстигнеевича никто в жидомасоны не звал и даже не пытался. Да и какой от него этой тайно-могущественной организации толк? Подумаешь, писатель! У на сейчас этих писателей… В том числе, и среди жидомасонов, а какой от них, писателей, практический смысл? Какая практическая польза? В том-то и дело…
Он докушал кефир, тщательно оскрёб стенки кружки, после чего встал и пошёл в прихожую. Ромуальд Евстигнеевич хотел сходить на рынок, купить свинины. Интересно, жидомасоны кушают свинину? Их устав им свинину позволяет? Или только баранину? Или мясо вообще не едят? А чего едят?
Свининой на рынке торговал знакомый Пятёркина, некто Сундуков. Там были и другие продавцы, но Пятёркин по дружбе всегда отоваривался этим питательным продуктом именно у Сундукова. Познакомились они года три назад, в городской бане номер восемь, познакомились совершенно случайно, но, как оказалось, довольно прочно. Вы спросите: что общего может быть у торговца свининой и писателя? — и я вам отвечу: оба знают ЖИЗНЬ. Или хотя бы делают вид, что знают.
Сундуков его вопрос о жидомасонах выслушал очень внимательно. Ромуальд Евстигнеевич даже не ожидал от него такого внимания. Поневоле закралась мысль, что такое внимание — неспроста. Может, Сундуков сам имеет отношение к этому тайному обществу. А чего ему? Вон какая морда! Стопроцентно жидомасонская! Типичный вольный каменщик!
— Что? — спросил Пятёркин. Сундуков задумчиво пожевал губами.
— У нас в армии один прапор был. Жил с замполитом.
— С кем? — спросил писатель.
— С замполитом, - повторил Сундуков.
— А замполит был кто?
— Как кто? — Сундуков даже растерялся от нелепости вопроса.
— Замполит это заместитель командира по политической части.
— А при чём тут замполит? — не понял в свою очередь Пятёркин. — Я тебе о жидомасонах говорю.
— А я чего? — напрягся Сундуков.
— А ты мне — о замполитах!
— Так они же гомосеки были! — попытался объяснить Сундуков и непонятно чему обрадовался. — Самые настоящие!
— Но не жидомасоны, — возразил Пятёркин.
— Да, — вынужден был согласиться Сундуков. — Не жидо. Если бы они ещё и жидо были, то их из армии наверняка бы попёрли.
— Ты меня не хочешь понять, — нетерпеливо перебил его Пятёркин. — Я тебя спросил: жидомасоны едят свинину?
Сундуков опять задумался. Выражением своего могучего лица он сейчас походил на древнегреческого бога.
— У меня есть один знакомый еврей, — наконец, сказал он. — Так он ничего.
— В смысле? — напрягся Пятёркин.
— Жрёт. Точнее, закусывает.
— В каком смысле «закусывает»? — не отставал «инженер человеческих душ».
— Когда вместе выпиваем, — пояснил Сундуков.
— То есть, ты с ним вместе употребляешь алкоголь? — догадался Пятёркин (во голова! Не голова — Дом Советов! ЦРУ — НКВД!).
— Ага, — не стал возражать Сундуков. — Регулярно. Нормальный мужик. Он слесарем на картонажке работает.
— На картонажке? — опять не понял Пятёркин (писатель же! Чего он может понять! Чего он может понимать! Он же весь в творчестве!).
— Ну да. На картонажной фабрике, — пояснил Сундуков.
— Еврей — и слесарем? — не поверил Пятёркин.
— Слесарем, — эхом откликнулся Сундуков и непонимающе посмотрел на собеседника: а в чём, собственно проблема? Что еврей не может работать слесарем? Это почему же? У нас страна равных возможностей.
По пути с рынка Пятёркин повстречал Зинку Котлетову. Впрочем, Зинкой он была для него и ещё очень и очень немногих. Для всех прочих — Зинаидой Артуровной. Женщиной очень серьёзной, никогда не разменивавшейся на пустяки, глупости и прочие вольности, бывшей активисткой-комсомолкой, бывшей кандидатшей в членши партии, бывшей членшей бюро горкома, а ныне — активной общественницей, опять же активной членшей всевозможных президиумов, заседаний и комиссий, никогда не уходившей с этих пленумов-заседаний-комиссий без ярких, пафосных выступлений, в которых обязательно обличала, пригвождала и призывала.
Чуть ли не столкнувшись с ней в переулке, Пятёркин замер как боевой конь, учуявший классового врага или долгожданную добычу. Котлетова, увидев его, тоже замерла. Замерев, они с минуту стояли друг напротив друга и молча друг на друга смотрели.
— Здорово, — сказал Пятёркин запросто.
Котлетова затравленно кивнула.
— Как жизнь-то? — последовал новый вопрос.
Она опять кивнула: нормально.
— Ну, чего? — произнёс писатель совершенно загадочную для непосвящённых фразу.
— Чего «чего»? — напряглась активистка и общественница.
— Пойдём? — продолжил интриговать и наседать Пятёркин.
Котетова вспыхнула как маков цвет.
— Куда?
Писатель с шумом втянул ноздрями воздух (действительно, конь!) и повёл гривой в сторону своего дома.( Куда… «Тащить верблюдА!». К чему такой наивный вопрос? В первый раз, что ли?)
— Ты чего.., — прошипела Котлетова. — Совсем, что ли?
— А чего? — удивился писатель.
— Ничего… Люди же кругом.
— А чего люди? — не понял Пятёркин. — При чём тут люди?
— При том, - не сдавалась Котлетова (действительно, настоящий член президиумов. Членша!). — Меня, между прочим, многие знают.
— Ну и пусть знают, — великодушно разрешил писатель и игриво подмигнул.
— Я-то всё равно тебя знаю лучше, — продолжил он, и в тоне, которым это было произнесено, явно прочитывались самоуверенность, нахальство и бахвальство на грани хамства.
— Прекрати! — опять прошипела Котлетова. Пятёркину вдруг стало скучно.
— Чего ломаешься? — беззлобно спросил он. — Тоже мне, девочка нецелованная.., — и не удержался, съязвил. — В президиум, что ли, опаздываешь? На заседание форума?
— Не твоё собачие дело, — последовал ясный и конкретный ответ.
— В лавку зайдём, винца купим, — решил он подкатить с другого боку. — В «тридцатый» как раз кагор завезли. Твой любимый.
Котлетова фыркнула. Фырк означал: даже и не надейся. Меня так дёшево не купишь. И вообще, при чём тут кагор? Ты же сам запросто всю бутылку в одну свою ненасытную харю выжрешь!
— Кстати, Зинк! — вдруг осенило Пятёркина. — Ты ж всю жизнь по президиумам ошиваешься. Так что можешь знать. Много у нас в городе жидомасонов?
— Кого? — удивилась та, не обидевшись на это хамское «ошиваешься».
Пятёркин повторил. На круглой физиономии Котлетовой появилось смешанное выражение подозрительности, сомнения и недоумения.
— Это с какого..? — спросила она после долгого раздумья.
— С такого, - неожиданно обиделся «милый друг». — Они — везде. « На земле, в небесах и на море!». А вы сидите в этих своих президиумах и не знаете ни х.., — и он произнёс грубое матерное слово.
Котлетова опять вспыхнула. Она очень любила это занятие — вспыхивать. Каждый вспых демонстрировал её преданность идеям, а тут же начинавшая возмущённо трепетать высокая грудь — верность раз и навсегда выбранному пути к всеобщему светлому будущему и сексуальную неудовлетворённость.
— Потому что знаешь чего? — продолжил Пятёркин и, придвинувшись к ней вплотную и загадочно глядя ей даже не в глаза, а прямо в зрачки, произнёс совершенно загадочную фразу. — Потому что каждой твари — по паре. Поняла?
Котлетова не поняла, но на всякий случай снова вспыхнула… На всякий. Мало ли что.
Пятёркин пришёл домой, включил плиту и достал из холодильника пельмени. Неожиданная постановка вопроса «может ли еврей работать слесарем?» снова возникла в его уме. Еврей, допустим, может, решил он. А жидомасон? Представить его с напильником и плоскогубцами — это было уже не просто что-то экзотическое, но вообще запредельное. А вообще, совершенно правильно сделали, что исключили из анкет пятый пункт, подумал он. Это несомненная победа демократии. Надо было ещё и бутылку взять. Это всё Зинка виновата, что не взял.
Дожрав пельмени и дохлебав пельменную воду, Пятёркин сыто рыгнул, посмотрел на часы (было пять минут пятого) и пошёл в комнату. Можно было пару часов поспать перед ночной сменой. Пятёркин работал сторожем (извиняюсь, охранником. Сейчас сторожей нет) на лесоскладе, потому что писательство денег не приносило, а хлебать кефир, жрать пельмени и вообще жить было на что-то надо.
© Алексей Курганов
Литературный интернет-альманах
Ярославского областного отделения СП России
Авторизуйтесь, чтобы оставить свой комментарий: