Анна ХАРЛАНОВА
г. Липецк

ПОСЫЛ ПОСЛА


    Дело было в голодные общажные времена, в конце 90-х. Мы тогда учились в Литинституте. Обедали бесплатно, прямо в центре Москвы, в столовой при институте. Хотя столовской была только еда, а помещение — шикарное, с дизайнерским ремонтом, по вечерам там работал ресторан, выступали музыкальные группы. Но то, что было досягаемо для толстосумов, служило для нас лишь декорациями. Талончики на бесплатное питание выдавали в деканате каждому лично в руки. Кормили гречкой с хлебными котлетами и пустым супом. Скудно, зато бесплатно! Если бы не это, многие прозаики-поэты просто бы голодали. 
    Как раз в те времена моя подруга познакомилась с темнокожим парнем. Он учился в аспирантуре, насколько я помню, это был будущий врач (ха, оксюморон!). Родом из страны на западе центральной Африки, бывшая французская колония. Позже он собирался вернуться на родину, но пока жил в Москве и очень симпатизировал моей подруге. Назовем ее Алевтиной. В остальном я практически не совру, рассказывая эту историю, только местами дофантазирую то, что память не сохранила.  
    Алевтина только о нем и говорила. Наши местные, литераторы, надоели хуже горькой редьки. Если уж начистоту, между нами девочками, все писатели не вполне мужчины. Слишком капризны, чувствительны и ранимы. Слишком много пьют, ревнуют, завидуют и ни в грош не ставят женскую прозу, черт побери! В общем, Алевтине хотелось красивых ухаживаний, походов в рестораны, ну, и экзотично было встречаться с темнокожим парнем. Сама Алька приехала с севера, там ни одного негра отродясь не видывали. Но дальше разговоров в кафе у них дело почему-то не продвигалось. И вот однажды голодным зимним вечером приходит она радостная и говорит: «Пошли, Нюрка, на двойное свидание! К моему африканцу друг приехал, зовут нас в приличный ресторан». Чего тут думать-то, когда жрать хочется?! Да хоть с чёртом лысым!
    Приехали мы к назначенному времени на станцию метро, я уже и не помню, на какую именно, там рядом был ресторан, у входа в который  нас ждали темнокожие ухажеры. Алькин Жан-Пьер был очень даже неплох, правильные черты лица, высокий, с хорошей осанкой и сдержанными манерами. Блин, красавчик, хоть и темнокожий. Пришло время отлепиться от него взглядом и познакомиться с его другом. Я не расслышала его имя. У меня заложило уши от ужаса. 
    Представьте человека, очень похожего на гориллу. 
    Да-да, вы сейчас скажете фи, ай-яй-яй, как невежливо, а как же дискриминация по расовому признаку… Идите в пальму. 
    Эта темно-коричневая, почти черная, горилла лет пятидесяти оказалась послом африканской страны в России. 
    — Бонжуррр, — нервно програссировала я, разглядывая своего кавалера.
Говорил он только по-французски, что усложняло наше общение и делало его весьма нестандартным. Итак. Поначалу молодой (ах!) красавчик Жан-Пьер переводил, потом они с Алевтиной начали курлыкать наедине, а мне оставалось только судорожно вспоминать французские тексты, которые зубрила в восьмом классе школы. Почему именно в восьмом? Объясню. В девятом мне позарез приспичило перейти в лицей с физико-математическим уклоном, а там был только английский. За полтора летних месяца я наверстала программу  по английскому за четыре года и без проблем влилась в коллектив… но это другая история. Французский преподавали плохо, да и давно это было, так что вспоминалось немногое.
    Сразу при знакомстве после «бонжур» я выдала не требующее перевода «жё нё манж па сис жур», после чего нам заказали очень много еды. Ну, еще бы, шесть дней не есть… Ильфа и Петрова в Африке не читают, ых.
    Потом я напрягла память и…
    «Жем бьен вуаяже. Жё вуаяж преске шак эте. Сет анне жё пассе ме ваканс а ля кампань»
    Браво. Бис. Он продолжал тему про путешествия, а я кивала и улыбалась. Я никогда в жизни столько не улыбалась, как в тот вечер! Скулы сводило от боли, а нервная улыбка застыла намертво. 
    Мне хотелось спросить: «А давно ли вы слезли с пальмы?» Но вместо этого я произнесла: «Ву ле ву куше авек муа?», после чего посол предложил мне незамедлительно стать его пятой женой и переехать на теплый континент. Я толкнула Альку в бок, мол, будьте любезны, отвлекитесь и переведите, чего я сейчас ему сказала-то… што?! Я так сказала? Да я развратная женщина!
    Так весело проходил вечер. Весь ресторан скучно жевал, а мы прямо по центру зала, такие контрастные и громогласные, забыли о еде. Спектр моих эмоций был от ужаса до восторга, если бы я могла светиться, то стала бы радугой. Но надо было что-то говорить, и всплыло в памяти:


Sous le pont Mirabeau coule la Seine
Et nos amours
Faut — il qu’il m’en souvienne
La joie venait toujours après la peine
Vienne la nuit sonne l’heure
Les jours s’en vont je demeure


    Аполлинер прекрасен в оригинале! Но, к большому моему огорчению, достойных переводов на русский нет. Увы. Моя заветная мечта вспомнить французский и перевести Аполлинера так, как его чувствую я… Но вернемся в тот зимний вечер. В Москву 90-х.
    Посол был сражен. Его большое африканское сердце стучало под пёстрой рубашкой так гулко, что я не заметила, как он прижал мою ладонь к своей груди и зашептал по-французски штота нежное.
    Жан-Пьер перевел.
    — Мы видим, что вы не притронулись к еде, значит, вам не понравилось в этом ресторане. Тут за углом наше посольство. И мой друг …(имя я опять не расслышала) приглашает всех нас в гости. Его личный повар приготовит любые блюда по вашему желанию, музыканты создадут настроение. Вы согласны продолжить вечер в уютной обстановке?
    Мы, конечно, взрослые девочки. Хотя, как сказать, девятнадцать лет — это как бы да, взрослые. Но девочки. Бестолковочки. 
    — Нам надо это обсудить, — сказала я и потащила Алевтину в туалет. Там мы минут десять хохотали, потом разогнулись, и я сказала:
    — Жаль, что ничего не съели. Всё на нервной почве. Ых.
    — Ничего, поедим, успеем, там, говорят, личный повар, — утешила меня Алька.
    — Ты что, дурила! — возразила я. — Ты хоть понимаешь, что посольство — это территория другого государства?
    — И что? — не поняла Алевтина.
    — А то, что там нас могут ждать двадцать французских негров. Они будут насиловать нас три дня, и даже милиция не сможет ничего сделать. Это. Территория. Другого. Государства.
    Алевтина померкла. Кажется, до нее стало доходить.
    — То есть ты со мной не пойдешь? — грустно спросила она.
    — Почти угадала. И ты! Туда! Не пойдешь!
    Какая осмотрительная девочка, думаю я о себе, девятнадцатилетней. Бывают же такие. Но на тот момент никто не воспринял мое решение радостно. Ни Алька, которая просто стояла рядом и смотрела под ноги, пока я объяснялась с африканцами, ни сами кавалеры. Так и застряла в памяти живая картинка. Вечер. Москва. Белый-белый снег кружится и падает хлопьями на черные кудрявые головы. И только их улыбки такие же белые, как снег, вдруг гаснут, когда я объясняю, что мы девочки из глубинки, и нам мама не разрешает в первый же день знакомства ходить в гости к мальчикам, особенно к послам иностранных государств, особенно темнокожим, особенно зимой. В общем, я несла околесицу, у меня это случается на нервной почве, и кстати это не раз мне спасало не только добрые отношения, но и жизнь. 
    Жан-Пьер на Альку даже не смотрел. Он сунул мне в руку бумажку на такси, но я так вошла в роль непорочной селянки, что вернула ему бумажку с оскорбленным видом. Мол, этта еще штотакоэ?! 
    Потом мы зашли в метро, прислонились к ближайшей колонне и хохотали на всю Ивановскую. Или какая там была станция. 
    А потом Алька спросила сквозь смех:
    — А ты чего пять тыщ не взяла? Могли бы всю общагу накормить.
    — Скока?! — сразу посерьезнела я. — Я просто не разглядела, сколько он дал. Думала пятьсот. Вот что гордость с людьми делает.
    Так мы и остались голодными.  

         

©    Анна Харланова     

Авторизуйтесь, чтобы оставить свой комментарий:

Комментариев:

                                                         Причал

Литературный журнал
«У писателя только и есть один учитель: сами читатели.»  Николай Гоголь
Яндекс.Метрика