Дмитрий Аникин 
г. Москва

ТРЕДИАКОВСКИЙ. ДАКТИЛО-ХОРЕИЧЕСКИЙ ВИТЯЗЬ.

Странно ль, быть Добродетели так увенчанной успехом?
    Говоря о Тредиаковском, мало кто обходился без слова «трудолюбие». Основная беда труженика в России — что ему изо всех сил мешают работать даже те, на кого он работает. Это какой-то неизъяснимый закон судеб.
    Трудно найти для русской поэзии событие более отрадное, нежели казнь Артемия Волынского. Наглый чинуша, избивший поэта, был четвертован. Тредиаковскому в качестве компенсации за избиение было выплачено годовое жалование.
    Но как-то получилось, что в восприятии потомков Волынский остался мудрым политиком и патриотом, а Тредиаковский — жалким шутом.

Внук Тредиаковского Клит гексаметром песенки пишет,
Противу ямба, хорея злобой ужасною дышет.

Пушкин часто упоминал Тредиаковского в своих эпиграммах.
    Если бы вся деятельность Тредиаковского сводилась к тому, что он ввёл в обиход русской поэзии гекзаметр, наш родной, шестистопный дактило-хореический гекзаметр, то и тогда ему было бы обеспечено почётное место в пантеоне отечественной литературы.  Что бы делали без Тредиаковского Гнедич и Жуковский? Так бы и продолжили мучить несчастного Гомера александрийским стихом. Да, как видно, и Пушкину гекзаметр тоже служил верой, правдой.

Кое странное пианство
К пению мой глас бодрит!

    Франция дала миру понятие «проклятые поэты». Но проклятие у них получилось какое-то слишком культурное, не без изящества и артистизма: «О, Пари! Шан зализе!» — чувствуется половая распущенность и некоторое религиозное вольнодумство. Российский же идеал проклятого поэта создал Тредиаковский, человек строгих правил, стойкой веры и удивительной работоспособности. Вот уж чью дикую судьбу нельзя объяснить ничем, кроме проклятья. Его чернила становились для него же ядом, его труды вызывали — нет, не насмешки — дикий хохот. Нищета его была не для красного словца в стихотворении, а настоящая: голодная и холодная. Он не умел возвышаться над обидами, но шёл по ним, не сворачивая, шёл, раздирая одежды и кровавя ступни.
    Русские поэты по-разному достигают Парижа. Тредиаковский дошёл пешком — так велика была жажда учиться, так гола была нищета. Ломоносов добрался до Москвы с куда большим комфортом.
    Всем хорошо было силлабическое стихосложение, но в его русском изводе уж больно всё выходило похожим на прозу: для того чтоб отличить, нужен был изощрённый в поэзии слух и достаточно текста. Новая метрика, введённая Тредиаковским, сразу показывала, что есть что: вот вам поэзия, а вот — проза: не перепутаешь. Силлабические вирши Тредиаковский называл прозаическими или польскими строчками. Силлабика воспринималась, как нечто завозное, чужеродное, польское: русскому языку нужна была собственная, соприродная метрика, одновременно новая и исконная.
    Первой теоретической работой по русскому стихосложению стал «Новый и краткий способ к сложению российских стихов», где Тредиаковский не только теоретизировал, но дал разнообразные образцы новых стихов. Настоящий учебник русской поэзии.
    После того, что сделал Тредиаковский, легко было прийти Ломоносову и добавить к уже существующим хореям свои ямбы.
  Реформу русского стиха часто называют реформой Ломоносова-Тредиаковского, но куда справедливее было бы — Тредиаковского-Ломоносова.
   «Всякая стопа сама в себе ни благородна, ни нежна, но по речам, какими она состоять имеет, будет или нежна, или благородна...» — писал Тредиаковский, отрицая то, что сейчас называют семантическим ореолом метра.
    Некоторые свои филологические трактаты Тредиаковский, пытаясь заинтересовать стороннюю публику, уснащал шутками, прибаутками, так что учёные собратья пеняли ему на балагурство. Это было началом научно-популярной литературы.
    Екатерина ввела при дворе штраф за мелкие провинности перед этикетом или перед чистотой языка: уличённый должен был прилюдно прочитать наизусть несколько строк из «Тилемахиды» и выпить стакан холодной воды. Императрице почему-то казалось это действительно смешным, остальные ухахатывались по большей части из верноподданнических чувств. Бойкое поверхностное остроумие ничего не прощало медленному, но глубокому уму. Россия потешалась над своим поэтом, над человеком, благодаря чьим усилиям русский язык смог стать языком великой литературы. 

Душа моя, спрячь всю мою скорбь хоть на время.
    Вот кого можно было бы назвать «тридцать три несчастья». Погорел Тредиаковский, правда, всего трижды, бит был и того менее — дважды.
   Было в судьбе Тредиаковского какое-то явное тяготение к католицизму. Обучение он начал у капуцинов, потом несколько лет был студентом в Сорбонне; ходили неясные слухи, что Тредиаковский участвовал в переговорах о воссоединении христианских церквей, вся история с Ледяным домом была с отчётливым душком иноверия: князь Голицын стал женихом на шутовской свадьбе в наказание за то, что перешёл в католичество. 
    С лёгкой руки Тредиаковского в русской культуре появился первый роман, пусть и переводной. «Езда в остров любви» начинала в России светскую, развлекательную литературу. Потом были «Аргенида» Барклая и «Приключения Телемака» Фенелона.
    Тредиаковский перевёл историю Роллена, фундаментальный тридцатитомный труд, излагавший все бывшие на тот момент знания об Античности. Это настоящий подвиг во имя просвещения.
  Тредиаковский был первым русским переводчиком, кто подошёл к делу профессионально, чьи переводы были не просто более или менее точными подстрочниками, но переложениями подлинника на новый язык. Много сделал Тредиаковский и для теории перевода.
    Пора бы уже убрать с вывески Института иностранных языков нелепое и неуместное имя Мориса Тореза и по заслугам назвать университет именем Василия Тредиаковского.
  Взаимная ненависть Тредиаковского, Ломоносова и Сумарокова была чрезвычайно плодотворной, она стала питательной средой, на которой развилась русская поэзия и выросла критика. Одним из результатов спора стала книжка «Три оды парафрастические псалма 143, сочинённые через трёх стихотворцев, из которых каждый одну сложил особливо». Кто победил в их споре? Лучшим теоретиком стиха и вообще филологом был Тредиаковский, лучшим поэтом — Ломоносов.
    «Его (Тредиаковского) филологические и грамматические изыскания очень замечательны. Он имел о русском стихосложении обширнейшее понятие, нежели Ломоносов и Сумароков», — писал Пушкин.

Здравствуйте, женившись, дурак и дура…
    Правление Анны Иоанновны запомнилось тем, что при восхождении на престол она порвала кондиции, то есть первый вариант российской конституции, а незадолго до смерти устроила шутовскую свадьбу в Ледяном доме. Такое вот несчастное царствование, два самых ярких события которого позорны. Но всё не так однозначно. Бродский любил повторять: «Главное — величие замысла!» Когда шутовство переходит все мыслимые границы, оно становится уже величественным. Ледяной дом стал символом эпохи, символом России, да не всей ли истории человечества вообще? Творческая сила на время превозмогла стихию, создала то, чего не должно было быть. И всё это ради пакостного представления. 
     Тредиаковский не только сочинил своеобразную эпиталаму, но и сам её исполнил, то есть стал полноправным участником действа. Тредиаковского стыдили за участие в величайшем российском перформансе, а зря. И стихи у него по этому случаю получились хорошие. К сожалению, привести их в статье нельзя, потому как у нынешних авторов нет той свободы, которая была у Тредиаковского.
    По преданию, последними словами Анны Иоанновны были обращённые к Бирону: «Не бойсь!» Бирон не услышал и всё потерял. А вот Тредиаковский, кажется, услышал. И в самом деле — дважды избитому, трижды погоревшему чего бояться? 

В жилище, Господи, твоём
Кто обитает как достойно?
Или святый твой дом пристойно
В сельбу кому есть отдаём?

Пасквильный роман Лажечникова добил и без того убогую репутацию Тредиаковского. По счастью, время, когда «Ледяной дом» читали, безвозвратно прошло, а время Тредиаковского ещё придёт, да что там — уже приходит.
   «За Василия Тредьяковского, признаюсь, я готов с вами поспорить. Вы оскорбляете человека, достойного во многих отношениях уважения и благодарности нашей», — писал Пушкин Лажечникову.

Виват Россия! Виват драгая!
Виват надежда! Виват благая.

  Древнейшим языком Европы Тредиаковский считал славянский. В помощь ему были дикие этимологии, мода на которые не прошла до сих пор — достаточно вспомнить некоторые выступления «сатирика» Задорнова. Вот несколько открытий Тредиаковского: «скифы» (скиты) производятся от скитания, «иберы» (нынешние испанцы) — это уперы, «для того, что они как уперты... со всех сторон морями», «варяги» — они предварители («варяю» — предваряю). Географии тоже досталось: Балтийское море произошло от слова «балда» (овальная фигура), Париж — от «парить», Мадрид — от «мудрить», а Москва — от имени библейского персонажа Мосоха. До того, что этруски — это русские, Тредиаковский не додумался.
    В пылком споре Ломоносова с Миллером о происхождении русского народа, о так называемой норманнской теории, здравые рассуждения Тредиаковского — мол, в связи с давностью лет решить вопрос невозможно, — оказались неуслышанными. 
  Когда в поздних стихах Тредиаковский идёт вслед за Ломоносовым, то получаются достаточно гладкие эпигонские стихи, версификация, а не поэзия, но когда Тредиаковский, наплевав на хороший вкус и требования времени, пускается по-своему, семистопным хореем, выходят стихи корявые, царапающие слух, но настоящие. Старого пса новым трюкам не научишь.
   Первую русскую комедию — «Тресотиниус» — написал Сумароков, а Тредиаковский стал прообразом её героя. Споры о литературе в основном велись с неравновеликим — с Ломоносовым, а перебранка шла с тем, кто острее на язык. 
Древня размера Стихом пою Отцелюбного Сына…
   «В "Телемахиде" находится много хороших стихов и счастливых оборотов», — писал Пушкин. И в самом деле, удивительно, как медленно русская литература осваивала иные метрики, и как сразу по ней как влитой пришёлся гекзаметр. Поневоле подумаешь: а не пришло ли к нам, минуя всяких внуков, античное наследство.  
    В «Тилемахиде» русским читателям предстал не Фенелон, написавший «Приключения Телемаха» в прозе, но неожиданно сам Гомер. Французский язык не мог предоставить поэту гекзаметра, греческий и русский — могли. 
    За французскими текстами на темы греческой мифологии Тредиаковский подозревал, прозревал некий эллинский подлинник, и в своих переводах пытался именно его предъявить читателю. Так французская проза стала русскими стихами, чтобы дать нам понятие о стихах греческих. Фенелон и представить не мог такую судьбу своего романа.

Та Астарвея жена была, как богиня, преслична,
В теле прелестном она имела разум прекрасный...

но

Лютое сердце кипело в ней и наполнено злости;
Ум однако скрывал худую чувственность хитро.

Астравея была царской женой, властолюбивой интриганкой. И разве Екатерина могла не почувствовать намёка? Вряд ли кто-то из проштрафившихся выбирал именно эти стихи для заучивания. 

…царь властен есть во всем над народом,
Но законы над ним во всем же властны конечно.

«Тилемахида» была политическим романом воспитания. Задачей было не просто воспитать молодого человека, но создать, образовать идеального монарха. Для императрицы Екатерины тема была болезненная — кем бы она стала при идеальном монархе Павле? Тредиаковский-то считал, что создаёт текст политически правильный и своевременный, что власть оценит. Но любое честное высказывание для власти неудобно: убеждённый монархист так же подозрителен, как самый радикальный революционер. Слишком честная ода звучит почти как сатира.
    Тредиаковскому ещё повезло, что расправа с ним пришлась на времена относительно «вегетарианские», Новикову и Радищеву куда хуже досталось.

Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй…
    Радищев для «Путешествия из Петербурга в Москву» взял в качестве эпиграфа самую известную строку из «Тилемахиды». «Тредиаковского выроют из поросшей мхом забвения могилы, в "Тилемахиде" найдутся добрые стихи и будут в пример поставляемы», — писал Радищев.
  Свою статью о Тредиаковском он назвал «Памятник дактилохореическому витязю».
    Генрих Шлиман изучал русский язык по «Телемахиде». Они с Тредиаковским в чём-то были родственные души. Оба были заворожены Античностью. В полемике с Руссо Тредиаковский мог не стесняться в выражениях — это не Ломоносов и Сумароков, которые могли ответить. Нелепое учение Руссо о врождённой добродетели человека, которую только портят различными науками и искусствами, было глубоко противно всему существу Тредиаковского: он-то прекрасно понимал, чему обязан учению. Тредиаковский буквально выучил себя на человека — так же, как в петровские и позже времена Россия выучивала себя на страну. Тредиаковский был человеком культуры.

Счастлив! в мире без сует живущий,
Как в златый век, да и без врагов;
Плугом отчески поля орющий,
А к тому ж без всяких и долгов.

«Стихи похвальные поселянскому житию» наследовали Горацию, его второму эподу, и готовили почву Державину для «Жизни Званской». Но там, где у Горация была ирония, российские поэты говорили всерьёз.
    Это, наверное, лучшее стихотворение Тредиаковского.

Осень как плодом обогатится,
Много яблок, груш и много слив;
О! как полным сердцем веселится,
Их величину, их зря налив.

Плодов Тредиаковский не дождался, но урожай у него всё равно получился знатный: на всю русскую литературу хватило и сейчас в закромах не оскуднело. Все мы, кто пишет по-русски, пользуемся плодами трудов Тредиаковского, но ему не привыкать к неблагодарности. Он бы удивился, если бы получилось как-то по-другому.
    Странно ль, быть Добродетели так увенчанной успехом?

©    Дмитрий Аникин