Валентин НЕРВИН
г. Воронеж    

КЛАССИКА

КЛАССИКА
          1
Российская провинция в классическом синдроме:
Сегодня ей столичные дела не по плечу,
хотя на каждой паперти
и в каждом гастрономе —
герои Достоевского.
Про Гоголя молчу.
Хотя бы за Тургенева не худо разобраться:
по недоразумению, который век подряд,
тургеневские барышни
стыдливо матерятся,
Инсаровы спиваются,
Базаровы хандрят.

          2
Я читаю Льва Толстого,
«Ревизора» и «Му-Му»
и настолько верю в Слово,
что не верю никому.
Русская литература —
это мера естества.
Или с 
камера обскура
и немного Божества.

БАБОЧКА
Вселенной абсолютно всё равно,
кому летать по небу в ореоле,
а чья душа загнется поневоле,
как бабочка,
    влетевшая в окно.
Казалось бы, живое существо —
но, походя, кончается веселье
и бабочки домашнее похмелье
в природе
                  не меняет ничего.
Она топорщит слабые крыла,
предполагая выглядеть прилично,
а на нее взирает безразлично
Вселенная
                    из каждого угла.

*  *  *
Судьба ведет неторопливо
по свету белому, пока
дорога не придет к обрыву,
под ним — великая река.
Пока темнеет понемногу
и расползается туман,
забудь обратную дорогу —
река впадает в океан.
Она увиливать не вправе,
но человеку невдомек,
зачем на дальней переправе
уже мерцает огонек…

ДОРОЖНОЕ
Район почти неузнаваем:
куда-то едем, не спеша,
и с аппетитом выпиваем,
поскольку водка хороша.
Предполагаю, что в итоге,
всего надежней и верней
жить ощущением дороги
среди танцующих огней.
— Душа! —
сойдя с хорошей трассы,
живи и Бога не гневи,
пока не кончатся запасы
бензина, водки,
и любви.

*  *  *
В Петровском парке ночь наполовину:
по светлой стороне земного шара
еще летает, выгибая спину,
космическая музыка из бара.
На темной стороне моей планеты —
тяжелая десница самодержца,
забытая мелодия для флейты
и что-то сволочное возле сердца.
У каждого своя головоломка,
поэтому сижу при лунном свете.
А заполночь подходит незнакомка —
немного никакая,
но в берете.

*  *  *
В этом городе областном
даже воздух уже не тот…
Липа старая под окном
от усталости не цветет.
Мы состарились вместе с ней —
устаканились, отцвели.

Но в один из осенних дней ⁠—
на оставшиеся рубли ⁠—
я возьму проездной билет
в тот июнь, где, дыша тобой,
осыпается липов цвет
по-над городом и судьбой…

НЕДОЛГАЯ  ЛЮБОВЬ
Волна нахлынула, 
                                потом отхлынула —
остались камешки на берегу,
любовь недолгая была, да сгинула,
но позабыть о ней я не могу.
Гуляет по небу шальная молния
и отражается в речной воде,
ушла вдоль берега любовь недолгая
и не встречается уже нигде.
Моя недолгая любовь не сбудется —
она развеется, как на ветру,
но отражение в реке заблудится
и не забудется,
                           когда умру. 

*  *  *
…и понял вдруг, что я умру:
сегодня, завтра — суть не в этом —
уйду из мира на миру
и стану тенью или светом.
Тепло родного очага
и боль мою забуду вскоре,
как забывает берега
река, впадающая в море…

*  *  *
Я жил сомнительно и слепо —
дороги побоку вели,
но молния упала с неба,
а тишина — из-под земли.
Я понял это напоследок
и видел молнию во сне,
когда потомок мой и предок
еще не умерли во мне.
     Выходит, есть на свете сила,
     помимо кровного родства,
     которая провозгласила
     свои наследные права.

В  ОЖИДАНИИ  ЧУДА
По ночам,
                  когда Синяя птица
принимает обличье совы,
и копытами в сердце стучится
лошадь Всадника без головы,
я лежу
             в ожидании чуда,
но, покуда планета во мгле, —
громыхает пустая посуда
и летает жена на метле.

ОДИНОКИЙ  ВЕЛОСИПЕДИСТ
Заповеди осени заучены, 
над водой кружится желтый лист.
Уезжает вдоль речной излучины
одинокий велосипедист.
У него глаза невероятные,
словно под колесами легли
все мои тропинки листопадные,
все дороги поперек земли.
Для чего рулить вокруг да около
в дальние случайные края
велосипедисту одинокому,
за которым Родина моя?..

*  *  *
Посреди великого простора,
вспоминая дальнее родство,
кто меня окликнул? —
кроме Бога,
не было на свете никого.
Только ветры буйные летали
в этом историческом раю,
только звезды на горизонтали
рисовали Родину мою.
Много дров по жизни наломаю,
но — через пространства и года —
всё, что я сегодня понимаю,
было надиктовано тогда.

©     Валентин Нервин