Елена СОМОВА
г. Нижний Новгород

ИМПУЛЬС ЖИЗНИ

*   *   *
Просто жду Новый год, чтоб цветочки летели из глаз,
Чтобы веяло сказкой, и виден был новый восход,
И сквозило веселье во встречных приветах из фраз,
пожеланий, как будто и жизнь, как театр и кино,
чаще все-таки цирк, и под куполом стайки людей
по веревочным лестницам лезут в качели наверх,
развевается шлейф, не достанут ни тигр, ни злодей,
только звезды вдруг ближе, как будто в горах человек.
И внизу босоногие звери идут по шестам.
В кольца прыгают и закрывают Сезам,
Оставаться внутри и не плакать сердцам и глазам, —
Только елочный блеск отражений двойного стекла. 
И за стеклопакетами высыхает Дюймовочки след,
И кротята роняют очки, разбивая мир грёз
на свечения звезд
как защиту от горечи слез.
Жизнь — вопросник судьбы с новогодней мечтой пополам.

*   *   *
Я, наверное, здесь, улетев от общественной свалки
жутковатых эстетов и увальней хищной породы,
На заре Альбиона колдую ни шатко, ни валко,
Но ужаленный хлыст просчитал в ряд вдоль плинтуса годы.
Осчастливлена Богом, Фортуной, единорогом,
Развлекалась на приисках клоунов и факира,
Через время, войдя в арку гнева, желаю всем мира,
И борьба вся за скобками православного Бога. 
Как программа дискуссий, исчерпано напряженье! 
Отдохните, волчки послевкусий, затихни, шипенье
и плавление воли сатира, как стоны и пенье, —
заморозка чувствительности, восприятия тренья.
 
Трудно выжечь начало 
и выжить в акульем мочале,
перекушенном напополам и пожеванном быстро.
Убывает развернутая ириска,
уступает облупленному мармеладу.

Шоколадные ценности леденцуют открыто
в слитках Деда Мороза и тортов—динамитов.
Только дрель вся бунтует, на воздухе раскаляя
одичалых термитов зимой через прочнее сито.
Только ангела не прими за термита.
Он хранит и бубенчики с шапки, и гнездышки в свитрах.
Изнутри все живет и ликует — ничего не убито,
Даже если пробито слегка или тихо прибито.

*   *   *
Дождалась Новый год, прилетели приветы из фраз!
Собирая под елкой цветы, я нашла ананас,
Веселилась одна, пока спали приветы от всех,
Кто работал всю ночь Дед Морозом, студя белый снег.

Снеговик с Бабкой Ёжкой ежей прогоняли метлой,
И волшебная палка наделала шума вдвойне: 
то стреляла петардой, как крот, притворялась слепой,
И двуцветные жезлы, как фильм в прошлом веке, простой,
осеняют улыбкой напева, «Феличитой».

В вытрезвителе тихо, сопит медик с черной икрой,
Пара рикш отдыхает, один из них явно больной,
Из Бомбея отряд продавцов  за матрешкой стоит,
Разикался, как будто глотал на спор он динамит, 
Чтоб мартышкам раздать по коню у морской полосы,
Где пластмасса очков сохранит от ожогов носы.
Впрочем, в Новый—то год нераздельны мираж и мечта, 
Как подснежник зимой и напевчик «Феличита».

*   *   *
В тусклом блеске дождя пульс отсчитывает по воде
расхожденье кругов и шептание сердца «Ты где?»
В мелких точках мурашек весь юношеский сквозняк
вылетал из мозгов, и песчинки летели слов.
Мимо сердца скользили лягушки зыбких цветов.
По тюльпанам бежала вода, и затерянный часослов
битый час утверждал своё право здесь и сейчас
возвращать импульс жизни в любви, и в который раз 
повторяли часы длинных стуков по лужам басы,
удлиненные паузы — эхо сердца. Стальные носы
бились в мокрый асфальт… утопающей полосы
белый цвет изменялся, приняв словно в руки рассвет.

В беге жизни цветы потеряли истины цвет,
и летят лишь водой. Пульс минут собирает букет.

*   *   *
В гремучей разобщенности вокзала
Одна душа другой душе сказала
О месте встречи в будущей любви,
Но громыхала осень,  и связала
пути узлами, — всё ей было мало,
И бились лебеди, кружа в крови.

Давая волны крыльям, отопри
Ключом всевластия себе дорогу,
И будут биться в схватке осьминоги,
А ты держи курс вест в морях любви.

*   *   *
И симфоний дождя вездесущие параллели
Проникают в любовь и наводят порядок водой
в поле битвы за правду и ложь, их различья, живой
не отпущен бежать, и пролился сердечной слезой,
а одежду его мыши нравственности доели.

И вороний поклёв децибелами карканий шёл
полным ходом. Две станции мимо, покос кровоточит
бессердечьем восхода среди моровой тишины. 
И единственной ноты гаданья лишён, 
полновесного взгляда на мир и единственной ночи. 
Срезы нового всхода
вспухли замыслом. И подробность подхода
растворилась в дожде, словно краска и с нею — факир.

*   *   *
Истина кричит сквозь бетон и шум машин, слышишь?
Объезжает и встаёт поперёк пути мышью.
Парочка петард, море конфетти, истинн
радостный подход, только не в обход мысли.

Думаем, она, истина, — ребро жизни,
Но скрывает смысл море укоризны.
Истина бежит, в несвободе ей ни дышать, ни выжить.
Истина — огонь, может даже смысл выжечь.

Иногда поврать — тоже не беда, можно.
Только вот, понять грань издалека сложно.

Степень
Эта степень «никто» в захудалой заброшенной свалке 
одичалых болванов 
крепка непомерным нажимом
на безудержный рост и запреты — запреты режима.
Взаперти и в запретах кровавей, и извергам лучше
починять зверобойские байки заштатной нахалке, 
с дальнозорким прицелом отмякшей в слезах соцзащиты
в тридцатикопеюшечном соке морковного зверя,
с апельсиновым соком замешанном миксером грязным.
И, возможно, заразным.
Все заразные байки по мягкой по клаве мозги простучали.
Ее полное имя без отчества — Клавиатура,
не сказать чтобы дура,
не накинуть процентов на плечи,
в новогодние заросли бросить —
забрать после ремы —
это дядя Ремонт профилирует зло между ёлок
в новогодней кондрашке обняв череп Йорика сладкий —
карамельный прикол в шоколадственном зоо-газине, 
где газоны постригли заранее, чтоб поливали.
И открыть на катке пару-тройку пристойных салонов,
не бристольно торгующих манкой в икре кабачкового цвета 
и размера фасонного — в старте кабриолета
мухоморные пятнышки очень пошли той поганке,
что наяривала заблудиться в застуженных ёлках,
но согрела их телом,
проснулась: не ёлки, а пальмы.
Одинокие пальмы окучивают между делом
каннибалы заправские —
всё заправили в шорты с журналом,
и в анналы побольше бананов,
яхт, масла косматости — амлы, кактусовый крючок, — 
так зовут не своим псевдонимом, 
руль кидающим в цель. Получается мимо.
Как зовут тебя, Боже, вождь отчий наш Ерусалима?

*   *   *
Один на один с беспросветностью тишины.
Когда все вопросы жизни почти решены.
В свирепом восторге горчащее пламя поёт,
И мёд Песен Песней язык непременно ждёт.

Погибшее пламя восторга застряло в далёкой мгле
В свивающем визге ветра и лепете в тишине
Упавшие стрелы не времени, а пути
Свиваются лабиринтом на широте. Следи, 

Как нежные кролики бегут вокруг полыньи.
Ночная полынь бледным светом горит в забытьи
От поля до поля крадется трава сбежать.
Сиреневый замысел — дыханье полей принять.

Там ветрено, слёзно весной отдаёт по ночам. 
Родник растворяет в воздухе пламя — гореть свечам.
И весь караван дилемм тугоухим не внять, кричи — не кричи.
В соседней пустыне верблюд околел в ночи
фонарных столбов,
как половников тризны для поваров.

Томить белый свет, как на выходе белый снег,
Топлёное молоко с чёрным хлебом, крылатый свет.
Пленённой натуре — озноб крионовых ванн 
И белые угли планет — память мира, который дан.

*   *   *
Когда листва пришиблена дождем,
И в лабиринт листа проникнут капли,
На лавке нацарапано гвоздем,
И для удара ждут разиню грабли,

По центрам разобщенных стратосфер
Узлы мерцают, словно зодиаки,
И воют одинокие собаки,
В глубинных парках и лесах, в пример

Людским оркестрам полночей косматых,
Луна в тот час поистине стоваттна,
Пружин внутри часов не потревожь.
Шатры из листьев раскидали лапы,
Медведи желтые шевелят косолапо
Ходилками, и стрел не соберешь…

©    Елена Сомова