Екатерина ГРУШИХИНА  
г. Красногорск, Московская область

ДАЛЬНИЙ ВОСТОК

Посвящение дочери

Я увезу тебя на Дальний,
Прошитый сопками, Восток.
Там, по небесной наковальне,
Штормов грохочет молоток.

И ты — дитя равнины Русской,
Вмиг разрумянишься как блин —
Хребтами древними приплюснут,
Волхвует Сихотэ-Алинь.

Из толщи недр мезозойских,
Из вулканических пород —
Кристаллизуется приморский
Благожелательный народ.

И солнца утреннего лаской
Согреты, словно ручейки —
Вдоль по Амурской* и Светланской*
Помчатся славные деньки.

Лети, лети, моя родная —
/Трап самолёта, как трамплин/
— Туда, где гладит длань земная,
Хребтов морщины разминая,
Горбатый Сихотэ-Алинь.

** Амурская и Светланская — улицы в г. Владивосток

ДО ВСТРЕЧ, СИХОТЭ-АЛИНЬ!        

                     
        Посвящение дочери

Ты скоро уедешь из этого города,
Где древние тучи как девушки молоды,
Их платьев туманных нежна кисея,
А танец — целебный яд.

Тебя этот город заботливо вынянчил,
К хворобой душе подобрав ключи.
Хохочет судьбине наперекор
Чаек прибрежных хор.

Лучами медового солнца облизана,
Скалистой тропою до мыса Тобизина*,
Шагаешь ты, смелая детка моя, —
А внутренний свет — маяк.

Сгорбачены сопки в молитве, что старицы,
Кто здесь побывал, в том навеки останется
Японского моря бездонная синь.
— До встреч, Сихотэ-Алинь**!

*Мыс Тобизина — мыс в Приморском крае, самый южный мыс острова Русский. Мыс назван по фамилии лейтенанта Германа Германовича Тобизина.

**Сихотэ-Алинь — горная область на Дальнем Востоке России на территории Хабаровского и Приморского краёв

НА ПОДМОСКОВНОЙ ДАЧЕ В ВОСТРЯКОВО

    «В деревне Бог живёт не по углам»
                                         И. Бродский

Как хорошо, когда тебе пятнадцать,
И у тебя есть дедушка и ба,
И ты еще способна восторгаться
Тем, что у неба кромка голуба.

До подмосковной дачи в Востряково
Летишь электропоездом мечты,
Подумаешь — сидения дубовы,
Зато воздушна и пластична ты!

От станции — три километра полем,
Ступаешь в колокольчиковый рай,
В котором воздух росами намолен,
А травушка потворствует ветрам.

Идёшь себе, не то — дитя природы,
Не то — подросток в де́вичьих страстях,
Не метеозависим от погоды,
Не ищешь катастрофы в новостях.

Идёшь себе. Как прежде — пруд болотист,
Всё мшистее и лиственнее лес.
А солнышка полуденного оттиск
Лисичками рассыпан по земле.

Скрипучее визжание калитки,
Мурлыканье соседского кота.
Ты чувствуешь любовь в переизбытке
И та любовь не может перестать.

Она ночует в глади васильковой,
А по утрам над крышами парит,
— На подмосковной даче в Востряково,
Где каждый шорох с Богом говорит.
         
ПАПА КАТИТСЯ НА ВЕЛИКЕ
Запоро́шило, завьюжило,
Как полсотни лет назад.
Снег кокосовыми стружками
Устилает «город-сад».
И не плачется, не воется —
День заботами увит,
А судьба моя — раскольница,
Оморочить норовит.

А судьба моя — Путятишна,
Позабавилась сполна,
С языка снимаясь ятями,
Истончаясь как струна.
Нараспев привольно стонется,
Как шарманку ни крути.
А судьбина вражьей конницей,
Басурмановой, летит.

Начищаю тело бренное,
Навостряю два крыла,
В мир, где море по колено мне,
В дом, где маленькой была.
Ниспадают перламутрово
Серьги старенькой ольхи,
Тополя с глазами мудрыми —
Как святые из стихир.

Ясноокая провинция,
Детства нежная душа,
Там и булка круглолицая,
Будто радости ушат.
Пролечу вечерней зорюшкой
Мимо булочной, в кино.
Далеко́-далёко горюшко
Для меня припасено.

Обогнув речушки старицу,
Окажусь на мостовой —
Самоцветами хрусталится,
Городок вовек живой.
По ссутуленному мостику
Вдоль по радуге сбежать
В край, где папе двадцать с хвостиком,
Ну, а маме — срок рожать.

Перелётными апрелями,
Январями из слюды,
Папа катится на велике,
Оставаясь молодым.
И не ведает, хороший мой,
В небе делая круги,
Что метелью запорошенный,
Он — трагически погиб.

— Начищаю тело бренное,
Навостряю два крыла,
В мир, где море по колено мне,
В дом, где маленькой была.

РАДУЙСЯ, НЕВЕСТО НЕНЕВЕСТНАЯ
Ратуйте, молитвенники, радуйтесь,
Ангел Божий — прочная броня!
Он своим не обойдет предстательством
Хворую согбенную — меня.

Стоит только выйти за околицу,
Во́роги проклятые снуют,
Знаю, Михаил Архангел молится,
Защищая Родину мою.

Знаю, войско собирает крепкое
Там высо́ко где-то, в небеси, —
До чего же жить на свете лепо мне
Под покровом матушки-Руси!

Над её березками плакучими,
Купол возвышается златой,
Уплывает в небо новомученик,
Утром — воин, вечером — святой.

И его душа тебе ответствует
На вопросы, с горних берегов.
— Радуйся, Невесто Неневестная
Воскресенью Сына своего!

ДОЖДИСЬ, ПОЖАЛУЙСТА, МЕНЯ
Шагаю дальней стороной,
Стреножа душу и коня,
Я вовсе не бессмертен, но
Люби, пожалуйста, меня.

Случалось всякое и вот —
Среди стрельбы и чехарды,
За полосою огневой
Мерещишься, родная, ты.

Нахлынули июнь, июль,
Как васильковость бытия, —
В которой ласточки поют,
И с ними — ласточка моя.

От запредельной немоты,
Где Божий промысел упрям, —
Спасаешь, преданная, ты,
Молитвой оглашая храм.

Как ангел за моей спиной
Стоишь. Прочнее, чем броня.
Я вовсе не бессмертен, но
Дождись, пожалуйста, меня.
 

О РОДИНЕ ПИСАТЬ Я НЕ УМЕЮ
О Родине писать я не умею,
Я с Родиной молитвой говорю, — 
Её ветров беззвучием немею,
Студёностью ключей животворю.

Как на погосте хлипенькая верба
Страдальчески заглядывает в высь, —
Так Русь крестами окунулась в небо,
Отмаливая мёртвых и живых.

Кликушествуют вещие метели,
Свирепствуя в окопе над бойцом, —
Так прадед упокоился под Ельней,
А правнук лёг под Северским Донцом.

Казалось бы, шагнув через столетье,
Душой преобразился человек,
Но то, что недобито в сорок третьем,
Перекатилось в двадцать первый век.

О Родине писать я не умею, —
Я с Родиной как с речкой говорю,
Благоуханьем трав её пьянею,
За маковки церквей благодарю,
— А кровь ее божественным еле́ем
К Победному стекает алтарю.

МОЙ ДЕНЬ ЖИВЁТ С ОКОНЦЕМ НА ВОСТОК
Мой день — курьер, идти приговорён
По перешейкам вымощенных улиц,
И позвоночный столб его, ссутулясь,
Протрузиями смыслов испещрён.

В душе́ — великовозрастный пацан,
Мой день — и сиротлив, и непригляден.
Поправит осень охровые пряди
Листвы — у пожелтелого лица.

Мой день живёт с оконцем на восток.
Проклюнув скорлупу анабиоза,
Поэзия заковыляла прозой,
Бродяжничая в твидовом пальто.

Как по́суху ступает по воде,
То говорлив, то вовсе бессловесен,
То пономарь, то инок, то повеса,
То истовый молитвенник — мой день.

А что потом случится, что потом?
Когда луна на ниточке повиснет —
Напившись эля, загорланит висы
Пропащий скальд из цирка шапито.

Распустится целебный любисток
К заутрене, вальсируя над миром,
Чтобы пролить врачующее миро,
В твое окошко с видом на восток.

ЖЕНСКАЯ ЭЛЕГИЯ
А на улице царит тишь да гладь.
Что ж кручинится душа поутру?
От того ли, что и жить — не жила,
От того ли, что — не живши умру?

Бурной реченькой любовь утекла,
Запетляла на чужой стороне.
Отчего ж не додарила тепла
Я тому, кто так приятственен мне?

Отчего ж не сохранила любовь,
К Берегине возоплю: «Сбереги!»
Среди тысяч безымянных шагов
Ненаглядного узнаю шаги.

Станет осень ветродуями рвать
Горемычечное сердце мое,
Только знаю — двум смертям не бывать,
Коль единственной пора настаёт.

Выйду в поле на вечерней заре,
Отмотаю в никуда три версты,
Бабья доля — от любви не сгореть,
Словно звёздочка тихонько остыть.

Словно звездочка тихонько остыть —
Ни возлюбленной не став, ни женой.
Обратятся облаков лоскуты
В пестротканное небес полотно.

Плачь, жалейка, до грядущей весны,
Да в грудине воскреси благодать,
Чтоб подснежниками вызрела сныть.
— Чтоб до милого — рукою подать.

ДАЙ ТОЛЬКО ГОРНИЦУ ПРИБРАТЬ
Настанет время умирать,
И призовёт Господь.
Я удивлюсь:
— Уже пора?
Дай только горницу прибрать,
Клубнику прополоть.

А дочь приедет — кто же ей
Салатик покрошит?
Молю, хотя б на пару дней
Отсрочь загробное турне,
Возничий, не спеши.

За тиканьем часов — кредит.
Одобри, акцептуй.
Мой тихий безотрадный быт —
Продли его. Как сладко быть
Мгновеньем — там и тут.

Вживаться в утреннюю хтонь,
А в сердцевине дня
Узреть — как розовый бутон
Благоухает. Вот за что —
Смерть предпочла меня?

За краем — райский вертоград
ли?
Гиблый бурелом?
Мой домик — на семи ветрах,
Дай только горницу прибрать,
Клубнику прополо...

*   *   *
Солдатам убиенным не узнать
По ком скорбят заплаканные ивы,
И журавлиный клин неторопливо
Баюкает небес голубизна.

Баюкает небес голубизна,
В ней каждый атом дивен и лазорев.
Раскинь крыла́ как паруса над морем,—
Там пенится курчавая волна.

Там пенится курчавая волна,
Клеймит ярило жаркими лучами.
А клин летит — его полёт нечаян.
И смерть нечаянна. Безвременна,
шальна.

Безвременна. Глухи́ её шаги.
Таится согляда́таем пугливым.
Как хорошо, что все у Бога живы,
И даже тот, кто в рубище погиб.

Как хорошо, что на исходе дней,
Весна и лето будут неизменны.
Придут живые у́мершим на смену
И кто-нибудь придёт на смену мне,

Напишет лучше, звонче, горячей.
А я, сорвавшись с мраморных петуний,
Застыну, словно бабочка-шептунья,
У юного пиита на плече.

КАССЕТЫ ВРЕМЕНИ
Взять окунуться в прошлое —
Ретроспектакль чувств,
Аж с головой укутаться
В льняное его сукно.
«Я та́к хочу быть с тобой» —
Ревёт молодой Бутусов,
И сухоцветы рвутся
Бабочками в окно.

Вот, улыбаюсь зеркалу,
Прыгаю в зазеркалье,
Благоуханье юности —
За васильками глаз.
Только бы не увял он —
Божий цветочек аленький.
Только бы не померк он —
Кроткой души алмаз.

В ёмких кассетах времени
Музыка не стареет,
И на магнитных лентах
Слышен эпохи вой.
Не потревожьте ангелов —
Жителей Эмпире́и,
Не обесценьте нетленку
Звезды́ по имени Цой.

Промыслом Божьим крутится
Кассета в небесной манне,
И голос на ней — громаден,
Пророчествует и скорбит.
Под тёмной вуалью, сжав руки,
Бледнеет Ахматова Анна,
— В тумане, под Петроградом
Её Гумилёв — убит.

ФЕВРАЛЬ. ЧЕРНИЛ НЕ ДОСТАЮ
                                 Б. Пастернаку    

«Февраль. Достать чернил и плакать»
                                  Борис Пастернак

Февраль. Чернил не достаю.
Не причитаю и не плачу.
В душе — согласье и уют,
А милостыня — на удачу.

Поэзы старая тетрадь,
Страниц застираны лохмотья.
Не собираюсь умирать,
Однако на́ сердце дремотно.

И что? Отдаться февралю?
Негоднику в овечьей шкуре?
Он градус устремил к нулю,
Порошей лёд заштукатурив.

Февраль готовит снегопад,
А может жижу или падаль?
И от такого снегопада
Ложатся строки невпопад.

Февраль. А классик был неправ,
Хоть и люблю я Пастернака.
Рядком сажаю буквы на́ кол,
Портняжкой засучив рукав.

Измерив в миллимоль на литр
Своё блошиное искусство,
Февраль вытравливаю дустом.
— А он — чернилами разлит.

КУДЕСНИК МАРТ

Идёт- гудёт Зелёный Шум,
Зелёный Шум, весенний шум.
                    Николай Некрасов

Слететь с катушек на пороге марта,
Вдыхая желтоцветие мимоз,
И, вот, идёшь, сошедшая с ума ты,
На шагомер земные дни наматывая, —
А небо! Небо — медный купорос.

Вдруг синева небесная расплещется
По перышкам нахохлившихся птиц —
Весна поёт соловушками вещими,
В тебе воркует маленькая женщина,
Лети, голубка вешняя, лети!

И зашкварчит подсолнечное солнышко,
Разлившись по земной сковороде,
Испить любовь до краешка, до донышка —
Плывёт ветхозаветное судёнышко,
Спасительным ковчегом по воде.

И двое в нём. В печали или в радости,
Ночь коротают в истовой мольбе.
Петляет жизнь — судоку и шарадами,
Которые разгадывать тебе.

«Идёт-гудёт зелёный» или розовый, —
Некрасов то́чен, что ни говори!
Кудесник - март — до одури мимозовый,
Врывается волшбой в календари.

НЕОТВРАТИМЫ ПОЭТА ПУТИ
В старом пальто затеряется всё:
Мелочи россыпь, билет куда-то, но, —
Пьяный водитель судьбу рассёк
Чью-то. На две календарные даты.
И не уехать уже, не убыть,
Не улететь «Шереметьево — море».
Движутся тучи — живые гробы,
Солнце желтушное — крематорий.

Шарит в карманах усопшего вор,
Что он украсть у покойника грезит?
Там, вместо денег, реликтовый сор,
А из него прорастает поэзия.

В горних пенатах царит полумрак:
Из-за гардины взирает задёрнутой,
Тайный, но явный Борис Пастернак —
Литературы и маг, и подёнщик.
В доме — один, Переделкино спит,
Ошеломлён полуночными видами.
— Как Вам живётся на небе, пиит,
Голос эпохи, Борис Леонидович?

Времени много, но времени жаль.
Перешагнув петроградские лужицы,
Строгая Анна срывает вуаль,
А в голове её кружатся, кружатся
Строчками бабочки. Взмыв на цветки,
Живостью рифм как бальзамом согреты и,
Будет перчатка с левой руки,
Спешно, на правую руку надета.

Много ли, мало ли кануло лет, —
Всякое горькое стерпит бумага,
Но земляники кладбищенской нет,
О, земляники кладбищенской нет
Слаще! Марина простила Елабугу.

В старом пальто танцевать взаперти,
Не выходя из удушливой комнаты,
Станет Иосиф. Ведь как ни крути, —
Неотвратимы поэта пути.
— Есть вероятность остаться непонятым.

ОТВЕТ В.В. МАЯКОВСКОМУ НА ЕГО «ЛИЛИЧКА! ВМЕСТО ПИСЬМА»
О, если б, Владимир, ты не был таким великим,
И свой поэтический дар не растрачивал, не сливал,
То кровососу́щих гнусов — Осю и Лилю Бриков
За океан бы отправил, на остров с названием «абырвалг».

«Дым сигаретный» (бродяга) «выел» и выпил воздух,
Ты уловить пытаешься Лиличкин томный шаг,
Ах, пролетарский поэт, возьми-ка кнут, хворостину, розги,
И отметель бесовку, в чьём теле давно умерла душа.

Сидишь — измучен, на море глядишь большое бездонное,
Глазницы впали, маешься, в грудине пружина сжата,
А русалка твоя, уподобившись холерному вибриону, 
С моряков портовых стрясает — жемчуг, янтарь, деньжата.

Ты — слоном разляжешься в нищей индийской провинции,
Пытаясь копытца любимой, цокающие, услышать,
А она — полна эпатажа, флиртует с заморским принцем
Каждой молекулой тела живёт, оргазмирует, пышет.

Послушай, Володенька, разве это кому-нибудь нужно —
Чтоб звезда померкла. Зажгись электрической лампы светом!
Я верю — ты справишься, выстоишь и непременно сдюжишь,
Обходя инфернальных Лиль иными тропами и планетами.

И не надо стенать, мол, влюблённое «тело в улицу брошу я»,
И не надо просить пощады у той, у которой «сердце в железе»,
Уходи, не прощаясь! Уходи, человечество выстрелом огорошив,
На Лубянке, 
                    в прокуренной комнате, 
                                                  где апрель-психопат 
                                                                                на гардину лезет.

ВОЗЬМИ КОТА, ВОЗЬМИ ЕГО, ВОЗЬМИ

Возьми махачкалинского кота
К себе в хрущёвку или новостройку...
             Стефания Данилова (Конькова)

Возьми кота, возьми его, возьми
Туда, где кошки не были людьми,
А люди были кошками когда-то,
Перешагнув незримо из девятой
Кошачьей жизни. В человечий мир.

Возьми его — он полон чепухи,
Мурлыча, упивается рассветом.
Нашёптывает гражданам-поэтам
Трёхцветные и рыжие стихи.

Он — маг, отшельник и иерофа́нт*,
Он выпадает тем, кто вопрошает.
Возьми кота. Подумаешь, лишайный,
Зато с котом полнейшая лафа.

Жалей его, как дитятко, жалей,
Очеловечь кота домашним пледом,
Смолчи о том, поговори об этом —
И станет осень чуточку теплей.

Возьми кота, хворобого, возьми!
Доказывай, как славно быть людьми,
Молекулой качаясь в биосфере.
— И всё тебе простит кошачий бог,
И даже то, что твой простить не смог.
Они договорятся. Будь уверен.

*— Маг, Отшельник, Иерофа́нт (жрец) — старшие арканы в картах Таро

ПЕТРОГРАДСКИЙ ФОНАРЬ
(из цикла «Фонарщики мира»)

— Семеро по лавкам у ней,
Надо бы, сердешной, помочь.
Сокрушался дядя Матвей
В стылую январскую ночь.

На столе скоромный помин,
Помер многодетный отец.
— Подь сюды, Егорушка, сын,
На-ка петушок-леденец.

— Ты, Настасья, мать, не скорбей,
Вырастим твоих пацанов.
Сделал самокрутку Матвей,
Глядя в ледяное окно.

Вышел из барака во двор,
Жадно, второпях, закурил.
— Дядь Матвей, — захныкал Егор,—
Глянь-ка, не горят фонари,
Папка кажный раз зажигал,
он же на все руки, ей-ей.
— Шагом строевым зашагал
К фонарю рабочий Матвей.

Через пару-тройку минут
Захлебнулся жёлтым фонарь.
— Вот бы пацаненку уснуть,
И Настасья сутки без сна...

— Дядь Матвей, а тятька придёт?
Я ему секрет не сказал.
— Пламенел фонарь — идиот,
Лепестками в мокрых глазах.

©    Екатерина Грушихина