Оксана СОСНИНА
г. Можга, Удмуртская республика

ТРЕЗОРКИНА  СКАЗКА

    — Ну вот, мы и приехали. Этот дом, кажется? — спросил симпатичный парень, обращаясь к седому старику, сидевшему рядом с ним в иномарке. — Жди, дед, сейчас помогу выбраться из машины.
    Успел он заглушить мотор и даже открыть дверь со своей стороны, как тот остановил его:
    — Спасибо, Иван, я  и сам справлюсь — не развалюха. А вот правнука попрошу: пусть проводит меня до нашего бывшего двора. И ему полезно услышать эту историю! — почти приказал старик, оглянувшись на заднее сиденье, во всю длину которого разлёгся двенадцатилетний пацан в наушниках и что-то вполголоса напевал. Разговора между отцом и прадедом он не слышал.
    — Матвей, Матвей! Да сними ты свои наушники, наконец! Выходи из машины, проводишь деда, куда скажет. А я съезжу по делам и вернусь за вами минут через сорок, — не вдаваясь в подробности, сказал отец сыну и высадил обоих возле полуразрушенного дома, готовящегося к сносу.
    Мальчик нехотя вылез из машины, подал прадеду руку, и они направились туда, где когда-то жили люди. Дом смотрел на них пустыми глазницами-окнами, словно обвиняя в том, что его так несправедливо бросили. Подошли. Старик окинул дом и двор подслеповатым взглядом, силился узнать. Старая собачья будка с полустертой надписью на ней всё еще стояла на прежнем месте… Точнее, руины от неё. Букв уже не разобрать. Можно было только догадываться, как звали её владельца...
    — Внучек, давай подойдём поближе — расскажу… Ты должен знать!
    И дед Матвей начал свой рассказ… 
    — Трезорка, как мы его называли, был в пору моего блокадного детства всеобщим любимцем двора. Как-то под осень приблудился: забрёл, видно,  от собачьего отчаяния в первый попавшийся двор, да так и остался тут жить. Мы не только его не выгоняли, даже наоборот, мужики соорудили во дворе будку, женщины постелили в неё самодельные коврики, поставили перед ней эмалированную миску под нехитрую собачью еду. Однако на цепь пса не садили: приходи — когда хочешь. Пёс, видя такое внимание к себе, далеко из двора и не убегал. Побегает-побегает днём, а к вечеру как на посту — в своей новой будке отлёживается, вытянув  гончие лапы. Отсыпается…

    Прадед описывал довоенную жизнь в таких подробностях, что Матвей невольно заслушался, на мгновение представив себе, что он сам когда-то всё это пережил. 

    — Эй, как тебя там? Будешь вчерашний суп? Извини, свежего нет…
    — Привет, лохматое чудо, сидишь-скучаешь? Так оно! Вот, держи косточку!
    С самого утра жильцы несли своему новому соседу, у кого что было: куриный бульон, рыбью требуху, вчерашние остатки домашней стряпни… Неожиданно свалившемуся на него изобилию внимания и еды молодой пёс был очень рад. После долгих скитаний под дождём, редких подкармливаний случайными прохожими и беспокойным сном на грязной мостовой новая жизнь казалась ему настоящим раем. Только бы этот рай подольше не заканчивался!
    На собрании двора решено было назвать пса Трезором. На будке красной краской написали его имя. Не забудешь! Забота и внимание жильцов пошли ему явно на пользу. Пёс повеселел, заметно округлился, отрастил новую шерсть взамен старой редкой, стал быстро отзываться на придуманное людьми имя… Дворовая ребятня полюбила его. Трезорка, завидев знакомых мальчишек и девчонок издали, приветливо махал им хвостом, мчался навстречу со всех лап, прыгал вокруг и радостно лаял. 
    Но в одно осеннее утро в Трезоркину миску, кроме воды, и налить было нечего. Пёс не понимал, но чувствовал, что происходит что-то нехорошее, непонятное и даже страшное. Гораздо страшнее всей его бродячей жизни. Война.
    С жильцами дома тоже творилось неладное... Пёс не понимал, что именно, но угрозу, висевшую в воздухе, чуял всем своим нутром. Во двор постоянно подъезжали грузовики и легковые, спешно увозя кого куда. Мужчины, ещё летом весело трепавшие лохматую собачью голову, вдруг разом посерьёзнели, сменили светлые рубашки и брюки на одежду тёмного цвета, штиблеты и ботинки — на кирзовые сапоги. Вскидывая одним рывком тяжёлые вещмешки на плечи, звонко стучали каблуками сапог по брусчатке двора, спешно обнимали и целовали своих матерей, жён, детей, на несколько минут замолкали и, произнеся последние слова, уходили прочь. Женщины бежали за ними, крепко прижимая к себе плачущих детей, и сами выли от отчаяния… От невыносимых сцен прощания у Трезора становились печальными глаза и замирало собачье сердце. Трезор стоял посреди двора, не понимая, куда себя в этой суматохе деть. Его толкали, обходили, отгоняли в сторону, смотрели на него виноватыми глазами… Сотни торопливых ног, тревожных металлических запахов, коротких отрывистых фраз…
    Трезору от отчаяния хотелось выть на луну. Он и выл по ночам, втайне надеясь, что кто-нибудь из жильцов выйдет из многоквартирного дома и ласково потреплет его как прежде по косматой голове, успокоит и спросит:
    —  Чего воешь, дружище?
    Но никому и дела до пса не было. Дом почти опустел. Все разъехались. Остались только четыре семьи в шестнадцать человек. Пятеро из этих шестнадцати — дети разного возраста. Теперь редко кто подкладывал Трезору еду — людям самим есть было нечего. 
    И, когда однажды его миска целый день простояла пустой, не считая воды в ней, и собачий желудок не переставал выть от голода, пёс о чем-то задумался, постоял-постоял с низко наклонённой головой, а потом  куда-то убежал. Жильцы дома вздохнули с облегчением. Больше не нужно было смотреть  в голодные собачьи глаза, оправдываться. 
    Но Трезор никуда не пропал. На следующий же день он вернулся, неся в зубах пойманного зайца. Подбежал к дому, стал громко лаять. Из подъезда вышел, шаркая по-стариковски ногами, мужчина в телогрейке, ватных штанах и в валенках с калошами, крепкий ещё, но совсем не годный для фронта по возрасту. Зима на пороге, а отопления в доме нет, отключили по всему городу из-за бомбежек. От постоянного голода и холода люди мёрзли ещё сильнее. И быстро умирали. Голодный пёс не стал есть свой трофей, а положил его к ногам старика.    
      — Кого ты принёс, Трезор? Неужто зайца? — удивился тот и кликнул оставшихся в доме жильцов — женщин с малыми детьми.
    Те вышли, едва переставляя ноги, держа голодных детей на руках. Увидев зайца, обрадовались, заплакали, подошли к своему спасителю, стали гладить его, как и прежде, по большой лохматой голове. И Трезору показалось на миг, что вернулись те времена, когда было сытно, тепло и весело в этом ленинградском дворе.
    Охотничьего трофея, что добыл Трезор, хватило на обед для всех четырёх семей. Требуху, лапы и голову отдали добытчику, а из жёсткого заячьего мяса стали готовить  супы.
     Пёс и на следующий день куда-то убежал, и ещё через день, и ещё, и ещё… Часто бегал и приносил зайцев. Колхозные поля под Ленинградом были заполнены неубранным урожаем. Фронт почти вплотную подступил к городу, все ушли воевать, убирать урожай было некому. Капуста, морковка, картофель, свёкла так и остались лежать невыкопанными в земле.  Зайцам в лесах — раздолье. 

    — Представляешь, Матвей, кругом голод и холод, а из форточек нашего дома доносятся во двор запахи бульонов из зайчатины и выкопанных из земли овощей. Растягивали мы добычу Трезора всем домом, как могли. И женщины, дети, старики целого ленинградского двора были сыты! И пёс Трезор, помесь «двортерьера» с гончей, вместе с нами. А потом кто-то догадался шить из заячьих шкурок зимние шапки и жилеты для нас, детей. Не выбрасывать же добро! И у меня, тогда шестилетнего пацана, такие жилет и шапка тоже были! А уж коли удавалось выкроить что-то из шкурок на варежки, то меняли их на табак у солдат, а тот, в свою очередь, снова на еду. В самую первую блокадную зиму, в самую холодную и голодную кормил нас, приютивших его жильцов, приблудный пёс Трезор. За добро так благодарил, по-своему, по-собачьи. Как-то и мы, дети однажды решились пойти вместе с Трезором на охоту. Его охотничьи походы подсказали нам этот маршрут. Пока родители работали на заводе, мы с пацанами ходили с саночками на засыпанные снегом поля и выкапывали неубранные овощи. Это были, хоть и подмороженные, но всё-таки овощи. Очень даже съедобные. Из картофельных очисток можно было напечь оладьев, капустой просто хрустеть, а свекольный сок пить вместо сладкого чая.
     
    Дед Матвей стал вспоминать новогодний вечер очередного военного года:
    — А под Новый год взрослые установили в парадном высоченную изумрудную ель, и на её ветках вместе с игрушками повесили самые настоящие шоколадные конфеты. Мамкам хотелось порадовать нас, детишек на праздник, побаловать чем-то особенным, и они выменяли у армейских тыловиков настоящие шоколадные конфеты на пойманного Трезором зайца. Отметили мы Новый год почти как делали это раньше, до войны: в костюмах и масках, с подарками и вкусным, пусть и нехитрым угощением. На общем столе стояли варёные овощи с колхозных полей, студень из столярного клея и чёрный блокадный хлеб наполовину с отрубями и картофельными очистками. Так сообща тихонечко пережили страшную зиму. А когда пришла весна, жить стало легче — зайцев расплодилось особенно много. Охотнику Трезору подвалило работы как никогда прежде. Ежедневно убегал он из двора в леса и охотился на зайцев. Надо же было кормить и себя, и нас, людей. И он кормил. 
    Дед вздохнул глубоко, замолчал на время, словно передышку себе дал, а потом посмотрел на правнука и продолжил свой рассказ.
    —  Никто, благодаря Трезору, из наших четырёх семей, оставшихся  в доме во время блокады, не умер — ни дети, ни взрослые! И это было большим счастьем! Куда ни кинь взгляд, кругом смерть, а тут, во дворе блокадного ленинградского дома царит жизнь: громко лает пёс и смеются от радости, что пережили зиму, дети. А еще спустя несколько месяцев вместе с весной пришла Великая Победа. Да, мало-помалу жизнь стала налаживаться. Уже было что есть и чему радоваться. Дом снова стал наполняться людьми, задышал почти как раньше. 
    — А что Трезор? Так и продолжал бегать за зайцами, после войны? — поинтересовался Матвей.
    — А Трезор…, —  дед снова вздохнул и замолчал. — Он мог больше никуда не бегать. Мы снова стали кормить его всем двором. Но избавиться от этой блокадной привычки Трезор не захотел. И однажды с ним стряслась беда… Пёс, как и раньше, отправился на охоту. Но вернулся как-то очень быстро, прихрамывая на одну лапу и оставляя за собой кровавый след на брусчатке. Оказалось, подорвался на мине. Неубранных мин в окрестностях Ленинграда после войны много ещё оставалось. Трезор не погиб на месте взрыва, раненый дополз до дома и до нас, людей. Видно, что-то учуял собачьим нюхом, успел отскочить в сторону. Но поправиться уже не смог: окровавленный, умер прямо во дворе, возле своей будки. Мы ничем ему помочь уже не могли. И взрослые, и дети плакали над ним, как над родным человеком. А потом похоронили тут же, во дворе. Поставили небольшой обелиск рядом с будкой, прикрепили к нему фотографию, вот эту самую.

    Дед медленно полез дрожащей скрюченной рукой в карман пиджака, достал оттуда фото пса. Трезор сидел на фоне ещё крепкой деревянной будки, на которой отчётливо читалось его имя из шести красных букв, смотрел большими умными глазами на людей по ту сторону объектива.  Подпись на обороте гласила: «Пёс Трезор спас шестнадцать человек во время блокады Ленинграда», а строчкой ниже — «годы жизни 1939 – 1945».
    Дед, едва сдерживая слезы, проговорил:
    — Матвей, это героический пёс. Если бы не он, никого бы из нас на свете не было! И тебя в том числе. Дом расселили, как видишь, люди давно разъехались. И тут готовят место под новый дом. Я узнал об этом и попросил строителей не закатывать в асфальт могилку Трезора, а разрешить посадить на ней ёлочку. Пусть растёт в память о нем!
    
    И тут к ним сзади подошел Иван, внук деда Матвея. В одной руке у него была лопата, а в другой он держал небольшую зелёную ёлочку. Нарочно ездил за ней в лесничество.
    — Ну что, сынок, справимся? — подмигнул он Матвею.
    — Справимся, па! Давай лопату! — решительно ответил вихрастый мальчишка, сняв с шеи так мешавшие ему сейчас наушники.

©    Оксана Соснина