Александра КАЛИНИНА
г. Ярославль

Александра Калинина ⁠— победитель конкурса «Книга года. Выбирают дети», лауреат конкурсов «Чем жива душа», «Лучезарный ангел», финалист конкурса «Новая детская книга». Участник проекта «Книжный поезд 2025», «ЛиК – 2025», эксперт книжной ярмарки «Таврида – 2025», «ЧитайФест 2025», член «СоюзДетЛит», член Союза писателей России. Её замечательные стихи жюри не рассматривало на предмет оценки, потому что не смотря на соответствующую условиям конкурса молодость она уже признанный мастер и сама может вести семинары молодых авторов, но произведения Александры задали ту планку художественного уровня, по приближению к которой оценивались работы других участников поэтического конкурса фестиваля им. Н. М. Якушева.

НАСМЕШЛИВЫЕ ПТИЦЫ
Оглохнет телефон от собственных гудков.
Взорвётся тишина отчаяньем молчанья.
Бессонница придёт ко мне без лишних слов
И, может быть, пройдёт со мной обряд венчанья.
Я — просто человек, я просто небосвод,
Во мне царит весна, поют немые птицы.
Я не схожу с ума четыре раза в год.
Но это «не схожу» уже не повторится.
Молчи, мой телефон, как разум замолчал.
Как замолчала грусть и совесть замолчала.
Я в море слез моих смогла найти причал.
Но я схожу с ума от этого причала.
Мы с юностью «на ты» и с глупостью «на ты».
Во мне живёт любовь, оставленная в спешке.
Как дышится легко в объятьях пустоты.
Как прячется легко безвыходность в усмешке.
Возьми меня, мой друг, ведь я уже давно
Открытая тетрадь. Читай мои страницы!
Пиши на них стихи, порви — мне всё равно.
И слушай, как молчат насмешливые птицы.

КОФЕЙНЫЙ ЗАПОЙ
Приходи в мой запой кофейный.
Не вытаскивай только волоком.
Получи поцелуй трофейный.
Я ж всегда смотрю в тебя волком, а?
Приходи в мой уютный вечер,
Мы зальем глаза капучино!
Положи мне обман на плечи.
Я поздравлю тебя с почином!
Просто пей мой не чёрный кофе.
И по-чёрному ври! Смелее.
Я в «тебя пониманьи» профи!
Недоверьем слегка болею.
Приходи в мой запой кофейный.
Закуси меня шоколадкой.
Получи поцелуй трофейный.
Он не кофе. Он правда сладкий...

Екатерина АНУЧИНА
г. Рыбинск

ВЫХОДА НЕТ
Кожа реки — синий загар. С солнцем стою на мосту.
Жаркий июль, как самовар, тихо пыхтит в высоту.
Рыбы на дне, на глубине вечной прохладой полны.
Держат они мир на спине, смотрят с другой стороны.

Мне бы нырнуть в царство воды: в мир своих внутренних рыб,
Слиться с рекой из красоты и устрашающих глыб.
Память сверкнёт, как чешуя. Брызги, удар по воде.
Жизнь промелькнёт, рыбья моя, с радугой чувств на хвосте.

В мыслях пустых словно тону, жалят крючки острых фраз.
Тянет меня к тёмному дну близких забытый рассказ:
«Вырастешь, дочь, будешь тогда…» (Вот и до дна доросли…)
Как же мне быть, рыба, когда — «тихие водоросли»?!

Кто ты? Ответь. Рыба молчит, спешно всплывает со дна.
Кто ты: мой страх, ярости щит? Суть мне предельно видна.
Выхода нет: не утонуть рыбам в холодной воде.
Мне бы реки праведный путь, воздух в подводной среде.

Стаями слов части меня, хитрые, учат как жить,
Спорят со мной. (Что за фигня?) — Рыбы? Зачем их ловить?
— Я не ловлю «то, чего нет». (В век, когда ловится вайб,
Где-то и связь, и интернет.) — Можно скажу? — А давай!

— Может быть, рыб просто убить: выманить на червяка?
(Связь их с со мной — тонкая нить жизни речной.) А пока
Кожа реки — синий загар. С солнцем стою на мосту.
Жаркий июль, как самовар, тихо пыхтит в высоту...

ЛУННЫЙ КАМЕНЬ
— Снежную колею
ловишь за рыбий хвост,
Блики от фонарей
пляшут на спальной полке.
В стуке колёсном ночь
кружит седые ёлки.
Поезд идёт во тьму
через Калинов мост.

Ты засыпаешь. Раз...
Мир — невесомость. Два...
Лунный свет в окна. Три...
Слышишь мой нежный голос?
Он прорастает в сон,
как золотистый колос.
Стебель его — магнит,
зёрна его — слова.

— Голос во мне звучал.
Поезд качнул и замер,
Словно я сдал экзамен
и получил права.
Узники светлых чувств
вышли из тесных камер:
Поезд качнул и замер,
скушал твои слова.

Голос исчез в тиши.
Больше его не слышал.
Я растворился, вышел
в свет, что меня позвал.
Плавилось солнце в море,
не было стен и крыши,
Я полетел всё выше
и увидал кристалл.

Нити судьбы плелись
тысячи лет назад.
«Путник, что ищешь ты?» —
спрашивал лунный камень.
Пела моя душа —
синий струился пламень.
Жизни взошёл рассвет,
жизни пришёл закат.

Вспомни, моя душа,
как воплощалась в мир,
Как обнимал судьбу
ласковый синий пламень.
Дивный кристалл - портал
пусть возродится память.
Пусть оживят эфир
звуки забытых лир.

Екатерина МАЙОРОВА
г. Рыбинск

ТРОЕ
Я поставил ему укол,
Как ни бился и не ревел он,
Бруно был золотым быком,
Угодившим в дурное дело.
Затаившись, молчал загон,
Тихо прядали чьи-то уши,
Нет, сегодня не я ⁠— изгой,
Шприц вошел не в бедро, а в душу.
Наша ложа сияла над
Океаном людских нарядов,
Бесновалось толпы волна,
Матадора сжигали взгляды.
Федерико, весь в алом цвел
Под лучами слепых софитов,
Роза пальцы впивала в стол,
Я сидел рядом с ней, как идол.
«Мне тревожно сейчас, Мигель», —
Говорила она, бледнея,
Я, предчувствуя апогей,
Извивался Эдемским Змеем.
Он же сам себя наказал,
Первым ей прошептав: «Къярида».
И просил закрывать глаза —
Не для них создана коррида.
А она улыбалась зло —
Вся Испания рукоплещет,
Предвкушая всё напролом.
Самый верный его болельщик.
Алый плащ над ареной плыл,
Словно парус над морем крови,
Федерико дарил свой пыл
Только Розе, одной лишь Розе.
Он — мой брат, а она — жена,
Не моя, сто чертей, а брата,
И поэтому Сатана
Там, в загоне, стелил мне вату
Чтоб не слышны мои шаги
Оставались для матадоров,
Не узнал ты, что мы — враги,
И оружие — бычий норов.
Бруно дерзко скосил глаза
И понесся, себя не помня,
Что там плащ, красота, гроза,
Его рог как живая молния
Прямо в сердце. И не успел
Федерико понять: финита!
Лишь песок очертил как мел
Его тело — его амритой.
Я готов был утешить ту,
Что во мне испокон болела,
Но она перешла черту
И склонилась над мертвым телом.
Рвалось кружево на груди:
Невозможно дышать от раны,
Роза, Господи пощади,
Наклонилась над ним, как ангел.
А потом говорили — что ж,
Так бывает, остановилось
Ее сердце тогда, как дождь,
На тюльпанах — и как на вилах.
После, рылся в столе твоем,
Пролетела всего неделя,
Фотография, мы втроем,
И подписано — для Мигеля.
«Ты — мой самый большой трофей,
Самый близкий, родной, крылатый,
Мы повязаны лемнискатой,
Может быть много жен, детей,
Но не будет другого брата».

* * *
В стандартном нутре человейника,
Боюсь выходить в коридор —
Мне шею сквозит без ошейника,
На полке грустит хьюмидор.

Квартиры у всех однотипные,
У каждого капает кран,
Протестом на стену тестирую
Насыщенный виридиан.

Я в утренних слышу просодиях
Лай колли, будильник и лифт.
И в утреннем чревоугодии,
Я не оторвусь от земли.

Рутина нас всех исковеркала,
Прямая до боли стезя.
Я стал как разбитое зеркало,
Во мне отражаться нельзя.

Иван ИЩУК
г. Ярославль

14 АВГУСТА 1931. СУНГАРИ, ПОЛДЕНЬ.
Состав затих. И я шагнул в котел,
где солнце плавит воздух в желтый мед.
Вокзал, Харбин. Здесь даже камень гол
и по-другому, жадно, дышит. И поет
на сотни голосов — гортанных, резких.

Не город — разлита́я тушь.
Смешались линии, размыты все границы:
славянских скул гранит и гибкий уж
китайских крыш, и конские ресницы
в японских лицах. Шум, жара, смола.
Всё движется, всё спорит, всё живое,
и эта сила, кажется, могла б
снести меня, как щепку. Но я знаю:
под хаосом всегда лежит каркас.

Вот рикша тянет — выгнута спина,
натянута, как тетива тугая.
Дотошно ткань движенья сплетена —
в одной детали, строгой, как стальная
моста опора. В прочности плеча.

И мысль о друге — острая игла,
шьет по живому. Мы с ним так похожи.
Он ищет в мире точность ремесла,
я — ту же правду, но под теплой кожей.
Он строит мост. Я вижу мост в кости.

И этот город, весь — изгиб, разлом,
вдруг обретает фокус и значенье.
Я улыбаюсь собственным губам.
И прекращаю долгое паденье
в чужой поток.
Взял саквояж.
Иду.

БЕССОНИЦА

О. М.

Я пьян. Гроза. Тяжелые фронтоны.
Насуплен лоб небесного царя.
И в город, в геометрию бетона,
Врывается багровая заря.

Не дирижер, колдуя с партитурой,
Роднит орган с неистовым смычком,
А ветер проржавевшей арматурой
Грохочет в крыши панцире стальном.

И молния — безумная зарница —
Какой роман пытается прочесть?
О чем рыдает госпожа-страница,
Какую миру оглашает весть?..

И слух, и ночь — все движется тревогой.
Кого винить? Но вот затих орган,
И ливень, уходя немой дорогой
Бездомный стих подкинул в балаган.

Игорь ШИШКИН
г. Рыбинск

ДОМ
В деревне старой, за углом,
Стоял в тени малютка-дом.
С крыльцом и дремлющим котом,
Обычный дом,
Малютка-дом.

Он по утрам чадил трубой,
Берёг тепло и грел собой.
И даже штатный домовой
Был молодой, совсем незлой,
Жил за стеной, хранил от бед.
Был полон дом как целый свет.
Кто возвращался, кто-то нет.
Так ⁠— целый век житейских лет.

Прошли года, век отболел.
Малютка-дом весьма просел,
Старел и медленно пустел,
И как-то вдруг ⁠— осиротел.
Качает по ветру трубой,
Седой, холодный и пустой.
Лишь только старый домовой
Вздыхает тихо за стеной.

В деревне старой, за углом,
Уходит в землю старый дом.
С кривым крыльцом, пустым окном
Малютка-дом,
Сиротка-дом.

* * *
Первый снег. Лёгкий и слегка нервный.
Первый снег ⁠— словно поцелуй первый,
Робость рук, тающих минут сладость.
Первый снег ⁠— робость, и всегда радость.

Первый снег. Вестник ледяной хмари.
Первый снег память о тебе дарит.
Сколько лет минуло уж с той встречи.
Снег идёт. Первый и такой вечный.

Каждый год, саваном покрыв плечи,
Первый снег прошлого следы лечит.
Стёртых лет дымкою вода стала.
Первый снег. Словно поцелуй талый.

Любовь ЧУБОВА
г. Рыбинск

ПИЧУЖКА
Птицы крахмальное небо штрихуют черным —
черный засохший краситель с копирки слетел,
крошкой обсыпав бумагу, и думаешь: «Черт с ним,
эта пичужка ни силы не стоит, ни стрел».

Дать ей свободы, но ноют запястья снова,
нитки обрезаны — что же так больно вросли?
Было бы проще и стало бы бирюзовым
небо, разлитое осенью в январи.

Бог любит птиц, он придумал для них деревья,
ветер бескрылый и вечность, и путь домой,
хрупко дрожит и колотится в подреберье
сердце. И просится, бедное, под замок.

БЕРЕГ
Гулкие возгласы чаек летят сквозь обломки скал,
землю волной звуковой застилая, а я — постель
пледом в цветочек — всё ровно, без складок. Не отпускай
нитку. И змей будет виться под небом из новостей.

Если бы времени больше, но вывернет как пиджак
всё, что казалось прочнее вольфрама, слова к словам.
Всё — наизнанку, и в чаечьем крике скользит — «пожар»,
синие-синее море горит словно кружева.

Будто и нет ничего, будто жизнь — череда прорех,
не залатать, не подклеить фальшивым листом в блокнот.
Что остается за якорь, когда проржавел доспех?
Птицы сидят в проводах потемневшим обрывком нот.

Где-то средь них — разноцветный и ловкий воздушный змей
смотрит — на мокром песке две цепочки следов бегут,
смятые фантики, ракушки, крепости из камней.
Мальчик и девочка. Просто смеются. На берегу.