Ефим ГАММЕР
г. Иерусалим    

                                                              
АРКТИКА

1

   Николай Гумилёв называл свою поэзию 
   Музой Дальних Странствий. 

      Я помню ночь, как черную наяду,
      В морях под знаком Южного Креста.
      Я плыл на юг; могучих волн громаду
      Взрывали мощно лопасти винта,
      И встречные суда, очей отраду,
      Брала почти мгновенно темнота.
                                      Николай Гумилев      

                                                                                                                            
В далекой Абиссинии,
надеюсь, небо синее.
А здесь у нас, а здесь у нас,
сплошной здесь «аут» и «атас».
Волна легко кренит строку.
Стихи рисуются в дугу.
Над ними пялится звезда,
отнюдь не Южного Креста.
Глядит она на лепку букв,
как будто в буквах ищет звук.
Но кто звезде понятье дал —
какие буквы он писал?
И я не буду «Мудрой Крохой».
Иди, звезда, своей дорогой!
Иначе из нехитрых слов 
ты все поймешь про НЛО.
«Тарелка», да, из-под воды
вспорхнула и туды-сюды.
Над нашим танкером скользнула,
к эсминцу «Смелому» прильнула.
И, помигав для  куража,
пошла сквозь небо, не спеша.
Эсминец пушку вмиг нацелил.
Стрелять стрельнул он с тряской в теле.
Но выстрел был плохого сорта —
снаряд упал вблизи от борта.
А мы глазели, мы глазели, 
но очень умно — мимо цели.
Поскольку вскоре под расписку
твердить пришлось, что эту «миску»
мы не видали зрячим оком.
Иначе  —  выявиться лохом,
сменить каюту на клетушку
в ближайшей к Амдерме «психушке».
О, нет, к таким делам бунтарским
мы не готовы в море Карском.
По курсу — норд, стаканы — чок,
а мы в рот водку, и молчок!
«Тарелки» — здесь, «тарелки» — там.
А нам? Сто грамм! И по домам!
Идем не в Абиссинию,
и держим нашу линию.
Не вправо нам, не влево нам,
комедь приемлем, но без драм.
                     Рейс 1970 года, Мурманск — Амдерма, 
                        борт танкера «Алуксне».

2

Любят поэты бурлящее море,
«ревущее» жестью, годной в утиль.
А я, с поэтами этими споря,
я выступаю за штиль.
Отбросим слов басовое величие —
отбросим «тайфун», «ураган», «циклон».
Сегодня штормит во мне самое личное,
и не унять, только выдавить стон.
Дрожит под форштевнем Карское море.
Нептун исполняет русалкам ноктюрн.
Брызги на рубке — приблудною молью,
ветер их быстро — к ногтю.
До порта тралить еще параллели,
к чертовой Амдерме  идти и идти.
Сегодня как будто два шторма спелись:
тот в Карском, и этот в груди.
Спелись и носят, как шлюпку норд-остом.
Но я не Синдбат-мореход.
Ему было просто: пожалуй на остров
где Джинн обустроит сказочный грот.
Молнии в небе — острые шпоры —
тщатся пришпорить табун лошадей.
Из тесных конюшен — дизель-моторов
на волю гоню их — шпарь по воде!
Гей, молодцы — рысаки удалые,
в постромки параллелей впрягись!
Вскиньте над морем гривастые выи,
поговорим с ним «за жизнь».
Курс на мой город сейчас берут птицы.
Расселятся где-то у наших квартир.
А мне — знаю я — в новый раз не влюбиться.
Но ведь не скажешь об этом в эфир.
Любят поэты бурлящее море,
чтобы в штормах и самим побурлить.
Но штиль — это лучше сегодня — по-моему.
Завтра? До завтра надо дожить.        

                                      
3

Вперевалку шагаем по лесу.
«Глянь, пьяны!» — говорком ожгло.
…Вперевалку судно у полюса,
вперевалку к полюсу шло.
И  скрипели льдины натружено,
продираясь вдоль черных бортов.
Не до завтрака, не до ужина,
и ни слова насчет «по сто».
Иней крыл трюмный люк брезентовый.
Угасала в ста метрах даль.
Был как глаз от болезни базедовой
на клотике вспучен фонарь.
Вперевалку шагали к полюсу.
Ныне по лесу, к Дому кино.
Словно курс пролагаем, полосу
оставляем в траве за спиной.
Говорок: «моряки полупьяные!
С утра — гляньте — набрались уже!»
А в душе — в глубине — слова бранные
перекатываются в душе.
Мы пьянели от буйства циклона,
забывая про солнечный луч.
И, казалось, на плечи тонны
штормовых оседают туч.
Мы пьянели от радужной цвети    
опаленной солнцем воды.
Мы пьянели, глотая  ветер
от удачи и от беды.
Мы пьянели от мыслей тоскливых,
Счастье в чем, если жизнь — стороной?
Волны-кони! За пенную гриву
вас схватить и галопом домой.
Обрастали колючей медью
лица, меняя в неделю колор.
Мы пьянели. Но «пьянство» это
разве нам поставишь в укор?

4

Ртутный столб скончался от мороза.
Задохнулась наледью река.
Солнце на людей взирало косо,
как взирало, может быть, века.
Что века нам, если мы робели
и от солнца прятались в очки.
На заиндевелой параллели
ветры зажимали нас в тиски.
Но спасенье мы искали в книгах.
С днем сегодняшним искали связь.
Самиздат проглатывали лихо, 
копировку делали, таясь.
Заходил у нас порою ум за разум.
Что там книги, если глубь и суть
человека мы читали без подсказок,
стоило в глаза его взглянуть.
Что он стоит? Крепок духом?
Выдержит? Сорвется ли в запой?
Слабому желали мы: «ни пуха!»
Сильному: «останься быть собой!» 
Обходились без мудреных тестов.
Пусть их! Были — будут — есть!
Мы читали по живому, как по тексту
то, что в книгах даже не прочесть.

5

Снег слежался будто войлок.
Лес таинственен и светел.
Меж деревьев бродит волком
и стихи читает ветер.
В нем полно тоски натужной, 
болью страх его засеян.
Он хотел быть ветром южным,
а  судьба снесла на север.  
Путь теперь нелеп и долог.
А стихи? Стихи — на ветер.
Снег  слежался будто войлок.
Лес таинственен и светел.

6

Не будем, не будем, не будем
стонать, как луна на ветру.
Мы будем рассказывать людям
о том, чего ждать по утру.
Мы будем такими, как были.
Иными не быть уже нам
везде, где из звездной пыли
земной воздвигается храм.
Шторма… разве ищем их в море?
Но к ним пролагаем пути.
И море рифмуется с горем.
А горе всегда впереди.
Над нами высокое небо.
Под нами бездонная мгла.
И мы без движения слепы —
потомки морского орла.

©     Ефим Гаммер