Ирина ДЮГАЕВА
г. Оренбург

Ирина Дмитриевна Дюгаева родилась 28 апреля 1998 года в Оренбурге. Отучилась на педагога английского и французского языков в Оренбургском государственном педагогическом университете. Работает в Высшей школе экономики. В издательском центре «МВГ» опубликованы повести «Кумир» (2019 г.), «Мистическая сопричастность» (2020 г.), сборник рассказов «Мимо башни» (2021 г.) за счет стипендии от Министерства культуры. Рассказы публиковались в  журналах «Молодёжная волна», «Гостиный двор», «Литературная газета», «Дон», «Нижний Новгород» и др. На конкурсе прозы 4-его фестиваля «Солнечный круг» ей присуждено первое место.

ВОРОНЬЕ ВРАНЬЁ
    Вороны и выпивохи горланили ежечасно в том месте, куда я переехал. От них не было покоя. Пожалуй, сильнее всего меня раздражало, что я не мог их видеть, они залетали в комнату оглушительным карканьем и буйными пьяными криками — так залетает эхо несбывшейся смерти, сбитых вражеских дронов или боевых снарядов. В эти минуты я начинал думать о любви. И когда мой слух раздирали человеческие и птичьи вопли, почти физически ощутимые, как скрежет иголки по кисти руки — в эти минуты я думал о Миле. Когда-то моей Миле, теперь вероятно, чьей-то ещё Миле, а может, ничейной. Сам факт того, что я начинал думать о ней, изводил меня даже больше, и эти мысли в унисон карканью и крикам сужали моё существование до одного момента. Это был момент, когда передо мной разверзался ад. Ну разве не ад — чувствовать себя нараспашку перед миром в собственной квартире, это как ходить голым перед окнами без штор, просто потому что всю твою одежду сожгли.
    Я втыкал наушники в уши, слушал Арво Пятра, но это походило на музыкальный вандализм — как разрисовать статуи Микеланджело мочой. Я вынимал наушники, запихивал в уши вату. Это, как правило, помогало, хотя и слабо. Потом вопли замолкали, и я оставался наедине с комнатой. И желанием пойти к Миле, позвонить в домофон, представиться курьером цветов и по-ублюдски помочиться на дверь её квартиры. В сочетании с криками и карканьем это импульсивное желание составляло симфонию ярости.
    Я не знал, куда себя деть. Возможно, именно тогда стоило начать вести этот дневник, копаться в себе, думать, строить варианты решения проблемы, а не вытворять свинские прегрешения.
    Нет, вообще надо было начать не с этого. Надо было начать с того, чтобы разумно выбрать место проживания, без ворон, без забулдыг за окном, без Милы в соседнем доме. Кто после расставания с девушкой переезжает в соседний от неё дом? Надеюсь, не я один, но у меня есть оправдание — мне очень нравился этот район, Дыбенко, питерская недоокраина, сталинки с густыми от зелени дворами, как в моем детстве, в Уфе.
    Сейчас я понимаю, как глупо было поддаться на уговоры Милы, оставить мою квартиру и переехать к ней. До того я жил в двух кварталах от неё — не дистанция, школьный спринт, могли оставить всё, как есть. Почему я был не против переезда, сейчас не могу сказать. Влюбился или сам себя убедил в этом.
    Потом, когда разошлись, не мог представить себе жизнь в каком-то другом районе. До этого я и на севере жил и в центре Питера. Всё не то. И вот переселился в следующий дом, а такая разница в психоклимате. Не тишь и благодать, как у Милы, а какая-то территория урбанистического звукобреда. Слышно соседей, бесконечный ремонт сверху, слышно птиц, пьяниц, комаров, песни из соседних дворов. Я будто попал в воронку нескончаемого шума.
  С ужасом я представлял, как проведу предстоящий отпуск в этом месте, с дрожью — как встречу Милу где-нибудь в магазине или на улице с её новым парнем, и она узнает, что я живу рядом. Проживание в доме от бывшей отдаёт маньячеством и ничтожностью, унизительной зависимостью от щуплого тела длиной полтора метра с пережжённой жёлтой шевелюрой и кольцом в носу. Зависимость всегда пугает, но это не я был зависим, а она, иначе бы я не порвал с ней. Инициатива расставания — залог того, что ты свободен от чувств и этим ранишь партнёра, что делает тебя несвободным в другом плане, навешивает ярмо вины, ставит клеймо мудачества. Но она с её ревностью и меркантильным требованием работать на износ, только бы зарабатывать минимум две сотки в месяц, меня доконала. И потом, когда она резко потребовала меня съехать, неблагодарного свиноту, я не хотел принимать временных решений, кантоваться в хостеле, это попросту неудобно и нестерильно, так что я снял единственную доступную на районе квартиру. И тогда шаговая близость до дома Милы виделась удачным удобством. Я смог перетащить вещи уже на следующий день, как она и просила, жестокая и беспощадная, как топор палача.
    И вроде как я должен был радоваться — свобода, главенство, распутство. Делай, что хочешь. Но досадно на душе. Что вот так сразу погнала, что я поддался ей, что потратил время на копошение в ненужных отношениях. Больно.
    Без боли нет любви, а без любви не познаешь боли. Не важно — любви к одному человеку, всему человечеству или своему высокому челу. (На этом месте Мила наверняка бы цокнула, ей так не нравилась моя любовь к словоблудию и бестолковым созвучиям.)
  И вот я, до этих отношений простой и влюбленный в жизнь, оказался тут, в месте, чей ритм жизни меня раздражал. Счастливый холостяк переезжает в квартиру с посюсторонними звуками, а в конце выясняется, что он не любит шум, потому что сам был потусторонним призраком. Отличная затравка для дешёвого хоррора.
   Было лето, небо весь день раскатывала палитра всех оттенков, цвета ночи всё больше переходили в белый. Я просыпался в пять утра, за два часа до подъёма на работу, от скрежещущих карканий, больше похожих на изрыгивания нечисти, либо от громких, рвотных кашлей, больше похожих на наигранное перхание в рекламе сиропа от бронхита. Бывало, гудели трубы, громко, протяжно, органно, как будто перегоняли крики усопших из преисподней. Каждый раз просыпаясь, я пробовал делать йогу, медитировать, чтобы самоустраниться из реальности хотя бы ментально, но для этого раздражающие факторы не должны сцепляться в звенья ассоциативных обид. В моём случае все звуки объединялись в навязчивое воспоминание о разрыве отношений, а разрыв имеет свойство заражать существование драматизмом.
   Как-то в пятницу под ночь я вернулся с работы, твёрдо решив развеять этот драматизм. Во мне тогда всё полыхало от очередного безотказного предложения в офисе съездить в командировку за свой счёт на бесполезный нефтегазовой форум, потерять неделю работы, а, соответственно, денег. И ещё в то утро я видел Милу на улице: сидел за рулём, пропускал вперёд торговый грузовик, она шла от дома к магазину, увидела меня, я уловил ее. Она остановилась, чуть ухмыльнулась надменно, сузив глаза, поджав губы, как умела только она, и пошла дальше.
    Не знаю почему, но это меня вывело, вымыло из реальности. И когда я зашёл вечером в квартиру, пьяный хохот за окном выбил меня обратно в материальность, как грубая рука спускает летучего жука на землю. Тут же я расслышал громовую попсу у соседей сверху.
    Эта нечуткость людей к тишине ближних, эта тотальная глухота друг к другу выворачивали меня. Я понял, что  либо разрыдаюсь, либо вытворю что-нибудь скотское для спуска душевного пара.
  Я взял ключи и рванул на улицу. Мила говорила, что я тихий и сдержанный, что могу совладать с любой эмоцией, и никогда неясно, что я испытываю в моменте. Она просто не понимала, что я ничего не испытывал, что меня всегда парализовывало онемение чувств. Я никогда не знал, как правильно реагировать на слова людей, хотя сдвиги их настроений улавливал как сейсмометр — сдвиги тектонических плит. Я только знал, как продать услугу компании, в которой работал, как подковырнуть личные нужды, чтобы пристроить к ним товар и услугу.
    На улице я несколько сбавил шаг и не потому, что меня остудил вечерний холод, а потому, что не знал, куда идти, где искать источник тошного звука — пьяных криков. Я добрёл до лавочек на детской площадке и с облегчением усмехнулся. Никого не было. И звука тоже не было. Это и раздражало сильнее всего — что на улице все крики сливались в общий неразличимый фон, а дОма очерчивались до отдельных фраз и слов, так что я был в курсе всех передвижений пьяниц.
    Я решил, что нарушителей тишины всё равно нужно найти, отыграться, вылить на них недовольство так же легко, как это делают вредные старушонки, готовые всегда и везде выказывать своё «фи». 
  Сердце сжимало от надрыва, я рвано шагал мимо домов, тихих, прерывисто усыпанных освещёнными квадратами окон, домашних, семейных. Я думал, что все, у кого свет выключен, тоже холостяки и скорее всего гулящие, и мне представилось, как я собираю их всех и читаю лекцию о пользе уважения к тишине. (Тут бы Мила улыбнулась, она любила мои фантазии.)
   В соседнем дворе я никого не нашёл, зато понял, что мне нравится гулять, нравится, что никого вокруг нет. Дошёл до главной дороги, но и тут улица была безлюдна, только один магазинчик горел, заявляя о круглосуточной работе. Следуя позыву потерянного мотылька, я двинул на свет, к магазину, сошёл с тротуара на мягкую травянистую землю. Всегда было интересно, почему около этого дома не заасфальтирован участок перед магазинами. Смотрелось дико, почти вызывающе — цивилизация высоких технологий со стороны автодороги и буйная зелень жилого дома.
    Только вблизи я понял, что это не магазин. У двери над ступенями висела вывеска «БАР». Изнутри доносился гул, он вклинивался в ночь, как нож в вязкую плоть, и так же больно резал слух.
    Сам не зная зачем, я побрёл ко входу в бар «Бар». Единственный зал образца советской столовой с кафельной мозаикой на длинной стене, барная стойка — магазинный прилавок, заваленный лежалыми пирожками и пирожными в тарталетках с задубевшим кремом. Свет белый, слепящий, оставляющий тени где-то за гранью сознания, воздух плотный, спёртый, пропахший солодом и потом.
    Все столики были заняты, меня даже никто не заметил, продавщица и та больше была заинтересована обстоятельным разговором с очевидным постояльцем, массивным и мрачным. Ничто не располагало к тому, чтобы остаться, а я и не знал, зачем пришёл, и забыл, зачем вышел из дома. И наверное, из-за этой моей потерянности я остался. И уже через час я сидел за единственным высоким столиком. Это единственное, что я помню с того вечера, как и рваный отрывок разговора.
    Помню, что жаловался на жизнь и хлебал пиво. Рассказал историю моей жизни, что работаю руководителем смм-отдела в нефтяной компании, что встречался с девушкой на десять лет младше, что съехал от неё в соседний дом. Мои собеседники сочувственно кивали, чего я никак не ожидал. Я думал, даже надеялся встретить сопротивление и насмешки. Помню, сказал — и сейчас не верю, что так сказал:
    — Видел мою фифу на улице сегодня. Вот у вас же бывало такое? Вот что вы чувствовали? — Кто-то отшутился, что бежал домой за топором. — А у меня сумбур какой-то. Мне противно, что она красивая. Я думал, увижу её, и спустя время все морщины, все недостатки, короче, уродство, всё сразу заметно станет. А нет. 
  Все как-то дружно согласились, что это попадос. Один из собутыльников налил мне стопку из графина. Я хотел отказаться, но он покачал головой, как старый врач, который даёт горькое, но лечебное снадобье. Я опрокинул водку и усмехнулся:
   — Ересь же, да? Или нет? Должны же женщины портиться после разрыва, потому что, если портится, значит, ей было небезразлично, и сейчас её красота хиреет без твой любви, а если не портится, значит, она всегда притворялась и никогда не любила. Вот это я к чему.
    — Нет, унук, я не согласен, — ответил тот, что наливал, грузный и грустный старик, облокотившись о стол, он единственный стоял, а не сидел, его звали Бабай. — Суть тут другая. Дева красива только в твоих глазах, пока её любишь ты сам. А любовь может быть пересилена.
   От этих слов мне стало легче. Остальные события занавешены перепоем.
    Проснулся я рано, от странных харкающе-клокочущих звуков, будто упыря рвало неперевариваемой человечиной. Стоило пробудиться, как голова запульсировала от боли, тело сковала бетонная тяжесть, и я еле разлепил глаза.
  Я лежал на полу моей комнаты, весь перепачканный в пыли, с драными джинсами, без телефона, с банковской картой в заднем кармане джинс. Вот тебе и новая жизнь, старые контакты утрачены, новые — порчены алкоголем и кражей.
    К вечеру той субботы я достаточно оклемался, стресс и страх держали меня в убийственной бодрости. Несмотря на жуткое похмелье, я умудрился сходить в банк и заблокировать карту, заказал новую, снял деньги, сменил пароли на всех аккаунтах через ноут, только не купил новый смартфон.
    Взяв с собой охотничий нож, я вышел в ночь по направлению к бару «Бару». Я не мог так просто это оставить. Эти обрыганы и бомжары захватили мой слух, мою тишину и покой, а теперь ещё и айфон.
   В баре я с порога громко объявил продавщице, что собираюсь написать заявление на заведение, тут у меня украли телефон, который стоит как вся эта забегаловка, потребовал видео с камеры наблюдений. Удивительно, но она не стала спорить, и никто не спорил, вообще никакой враждебности не выказал. Ко мне подошёл мужик, сказал, что мы вчера пили, назвал меня по имени, назвался Жидом, поздоровался завзято радушно, предложил помочь. Рассказал, что я вчера вышел из бара один, и меня никто не видел. Продавщица подтвердила и внезапно предложила прислать мне на почту видео с камеры за весь день. Этого я уж никак не ожидал: обычно камеры или не работают, или нужно разрешение админов, чтобы взять видео, и это в приличных заведениях, не то, что в клоачной забегаловке, от которой жди склок и скандалов.
    Потом как-то само завертелось. Алкоголь — самое страшное орудие убийства духовности. Как минимум, потому что на его воздействие соглашаешься сам, да ещё и рад этому воздействию.
  Помню одно отчётливо: кто-то спросил, сколько лет я встречался с Милой, и я ответил «три года», хотя на самом деле год. Потому и запомнил, что соврал. Наверное, подумал, что три года отношений будут звучать более-менее солидно перед видавшими виды людьми и что разрыв после такого срока оправдывает моё нытьё. По крайней мере, газовики с работы считали именно так — что все мои рассуждения не более чем подростковое нытьё. В «Баре» же никто меня не осуждал, и удивление от этого отношения я тоже помню, помню, что оно было моей последней эмоцией перед новым падением в беспамятство.
    Вторым похмельным утром я проснулся от противного и странного звука — кто-то кашлял, но будто кашлял стёклышками, которые дробно сыпались на землю и разбивались с мелким дребезгом. Я сослал это на похмелье, ведь с похмелья мир представляется иным, таким густым, неоднородным, что становится непонятно, как я умещаюсь в этом мире плотно подогнанных друг к другу деталей.
  Я лежал в коридоре моей квартиры, не грязный, в целёхонькой одежде. Но в кармане нашёл кнопочный телефон и обручальное кольцо, по размеру подходившее мне на большой палец. Покопавшись в контактной книге и эсэмэсках телефона, узнал, что он принадлежит некому Жоре, который торчит алименты бывшей и долги всем своим контактам.
  Это было воскресенье, в прошлом — «батонный» день с Милой, потому что его мы проводили, не вставая с дивана, заказывая еду, долго выбирая фильмы для просмотра и морально готовясь к рабочей неделе, к разлуке по расписанию. В выходные надо оставаться дома, чтобы не подхватить ежедневные депрессивные мыслишки. И в то воскресенье я бы так и поступил, но с совестью я в ладах — так меня воспитала мать, за это меня ценила Мила. Я не мог сидеть с осознанием того, что кто-то сейчас мечется в ужасе без телефона. Ещё вчера я сам был таким, а теперь даже забыл о своей пропаже.
    Вечером опять поплёлся в бар, в этот раз морально готовясь к тому, что постояльцы уже написали заявление в полицию, и на меня тут же набросится обобранный Жора. Ничего такого. Меня вновь приняли как своего, только ничего про обмен телефонами не ведали и не знали, куда делся мой айфон, и Жору никто не видел. С собой у меня были только этот телефон и ключи от квартиры, деньги я специально оставил дома, чтобы сдержаться от соблазна пить и удержать забулдыг от соблазна стянуть наличку. Только голытьбе не нужны деньги, существовать и пьянствовать можно и без работы — так мой дед говорил, алкаш со стажем. Видимо, в тот день без денег в кармане я выпил неимоверно много, больше, чем мог представить или осилить в предыдущие дни, потому что в памяти даже обрывки той ночи не всплывают.
    Очередным похмельным утром проснулся от пиликанья будильника на ноутбуке. Тут же порылся в карманах одежды, но не нашёл никакого телефона, только пару тысяч рублей.
  Был понедельник, рабочий день, спешные сборы в офис. Может, именно необходимость работать и моя обязательность выветрили похмелье, так что я приехал даже раньше положенного.
    Вечером, вернувшись домой, я долго не мог уснуть, прислушивался к ленивой перебранке ворон за окном, недоумевал, отчего во дворе так тихо, и никто не сидит на лавочках в хорошую июньскую погоду. Между делом прощупывал пустоту внутри, представляя себя недавно умершим, чей труп валяется на кладбище, вот так же слушает ворон и недоумевает, отчего ему начхать на всё. Только вот я не был мёртв, иначе бы эта пустота внутри не возмущала, а она возмущала, зудела, тянула нутро. Невыносимо. (Мила бы на это сказала, что невыносимо только недвижимое имущество, остальное, включая тело и плохое настроение всегда можно вынести вон).
    Я не выдержал тишины, очередной волны тоски по Миле и побрёл в бар «Бар». Нарушил своё заповедное правило не пить в будние дни.
    Не знаю, в какой момент эта мысль выпить оформилась в намерение, тем более глупое и необъяснимое, что у нормального человека даже желания такого не возникает, а тут целое намерение, которое перекрывает все остальные желания и нужды. Я принял намерение запить, опуститься по социальной лесенке от менеджера до алкаша, только незаметно, временно, как спуститься в пещеру на тросе. Погремушечное баловство. Хотя уверен, мои родители ответили бы, что именно так выпивохами и становятся — именно «выпивохой» они звали моего деда, спившегося до того, что он умер от похмелья.
    Не знаю, как там было у деда, не знаю, гены это или просто блажь скорбящего, но я в самом деле запил. Меня успокаивала утопическая уверенность, что я смогу остановиться и остановлюсь, как только перестану ощущать тянущую под сердцем боль расставания.
    Поначалу мне удавалось пить умеренно. Я ходил на работу, вечером выпивал не сильно, не так, чтобы обнулиться до умопомрачения. Состояние обнуления я изведал и хорошо знал, что нельзя пить до его наступления, хотя именно этого мне хотелось. Тотального обнуления. (Когда мы тусили с Милой, она быстро упивалась вдребезги, и мне даже приятно было приглядывать за ней, следить за тем, чтобы она не начудила ничего, я как бы проникался её состоянием, так что она пила за двоих, а я следил за двоими.)
  Не знаю, что было первичным в моём алкопитии — обида, неприспособленность к новым условиям жизни или чуткость новых знакомых. Ближе к выходным я встретил того постояльца из «Бара», Бабая, который вещал вещи разумные и разблокировавшие чувства, скрытые от самого себя. Мудрый такой старик с озорными чёрными глазами, длинными седыми волосами, сплетёнными в косу, и серебристой бородой, перевитой бусинами на остром кончике. Бусины были бурые, матовые, древесные, как будто выдранные из чёток. Да и в целом Бабай походил на лесника, выбиравшегося в бар для развеяния глухой скуки и одиночества.
  Он поведал мне нечто удивительное. Оказалось, что я в пылу пьяного бреда уронил айфон, так что по стеклу пошла трещина. Айфон остался цел, но я решил набить ему цену и продать. Вот так, с полпинка и без задней мысли. И так хорошо разрекламировал мой дефективный смартфон, даже выдумал слоган навроде «трещина на айфоне — статуснее шрама на зоне», что быстро нашёл покупателя. (Тут бы Мила выкусила — она всегда считала, что продажи у меня идут хуже, чем работа руками.) У бедолаги-покупателя, Жоры, вечно падкого на сомнительные предложения, не оказалось денег с собой, но я с какого-то перепугу взял его обручальное кольцо в качестве залога и потребовал ещё доплатить каким-никаким телефоном, хоть бы и «тапочком», чтобы было с чего звонить.  Ну а на последующий день пьянствования я решил продать ещё и «тапочек», в этот раз найдя другого покупателя.
   — Прирождённый продажник ты, унук! — загадочно, с шаманским выговором заключил Бабай и предложил накатить за это.
    После этой пьянки я проснулся под истошные визги чаек, и это единственное, что меня удивило. Я даже никак не отреагировал на заржавелый подвесной замок в кармане куртки, и никак не изумился тому, что лежал дома в коридоре с незакрытой входной дверью. (Мила часто попрекала меня за привычку оставлять дверь незапертой и благодушно объясняла это моей убийственной открытостью миру.)
    После этого уже не я вел танец с алкогольной страстью, а она, и вела эта страсть в дали, которые изведать может каждый, да не каждый осмелится. В общем, я начал напиваться каждый день. На работе ни-ни, принципы твёрже металла, но после работы я полностью перевоплощался, сбрасывал кожу примерного ослика-работника и превращался в разбойника-калдырщика. 
    К выходным я по-настоящему разгуливался и обживался странными вещицами. Как-то в субботу нашёл дома птичью клетку. Бронзовую, с патиной, солидную, как мечта любителя ретро. Потом мне рассказали, что я зачем-то выменял её у одного скряги-антиквара на мою кожаную барсетку. (Мила, пожалуй, расстроилась бы, это она подарила барсетку, мотивируя тем, что модно-стильно.)
    Меня уже не удивляло ни то, что в клоачный «Бар» забредали старьёвщики, ни то, что я зачем-то захотел приобрести клетку, поражало только позитивное отношение моих новых знакомых. Родители всегда били меня по рукам, когда я похлеще вороны тащил домой всё что ни попадя, ненужную дрянь, особенно если выпрашивал или выменивал эту дрянь у соседских друзей. Чужое ведь, пользованное.
   Бабай снова похвалил меня и восхитился моим красноречием, все они, постояльцы пивных порогов, восхищались мною. Я пытался заверить себя, что это холостая похвала (Мила сказала бы, что пьяни даже моча кажется золотом, я бы поддакнул, типа синим рожам любой примитив гож), но мне всё равно было приятно до жути. Плюс, в среде забулдыг удостоиться похвалы сложнее, чем у льстивых коллег — это как заслужить уважение неприрученного косматого зверя. В почёте сила, выносливость и смекалка — прямо как у древних богатырей. (Мила, конечно, это сравнение приравняла бы смыву унитаза.)
   Так и катилась по нарастающей песня о пьющем меняле-горепродавце.
    Потом я приобрёл часы из серебра за кеды из палёной кожи. (Их тоже подарила Мила.) За ними следом я выменял цепочки, которые сплелись любовным узелочком. (В качестве платы пошёл парфюм от Милы.) После — дешёвые брелки. (Они заменили носки от Милы.) 

    Апогеем была последняя и неудачная сделка с местными гашишистами: я дошкребался до них во время их ночного покура у помойки рядом с соседним домом и предложил полкило бошек, которым со мной якобы расплатились узбеки за сборку и установку бензоробота, предложил я это гашишистам, чтобы они заломились в квартиру к моей знакомой милой фифе под каким-нибудь мелким предлогом и как-нибудь выкрали у неё ключи от квартиры. Слишком много непродуманных «нибудь», чтобы такое исполнить даже за лям зелёных. (Не могу представить, что бы Мила на это сказала.)
   Всё это я узнавал со слов моих собутыльников, но, похоже, алкоголь вытравливает адекватность как таковую, потому что я ничему не удивлялся и даже перестал гордиться моей смекалкой и продуктивной болтливостью. (Хотя кого я обманываю, милая.)
    Всё я принимал, как есть, вплоть до головных болей и отёков. В моём алкотрипе я жаждал дойти до точки невозврата, едва представляя, к чему это может привести и зачем мне это нужно. Опять же, как я думаю, просто хотел обнулиться до полного изничтожения личности. Или, наоборот, нащупать дно, а там и изнанку собственной личности. В общем, не знаю. (Мила была права, когда говорила, что я понимаю тонкости, а не сложности.)
  Надолго меня не хватило вести алкозависимый образ жизни. Уже через месяц отказов от шабашек по установке и ремонту газовых котлов, месяц с опозданиями и частой путаницей клиентов начальник поставил перед фактом: досрочным или скорее срочным выходом в отпуск. Как он сказал, мне нужно было «проветриться, а то амбре несёт за кэмэ». Вёрткий трюк — отправить начинающего алкоголика в отпуск, вроде как проверка на прочность, сопьётся или совладает с собой. Шефу-то веселуха, руки чисты, ответственность снял с себя, остальное — снимай на камеру, лови зрелище.
    Тогда я задумался о том, чтобы выйти из игры «спейся или убейся». Лицо моё стало одутловатым, на крыльях носа полопались капилляры, я оброс и стал похож на рыбу-ежа. (Мила говорила, что мне и борода, и безбородость идут, всё равно «секс ходячий». Вряд ли при виде моей красной рожи она сказала бы то же самое. Да и вряд ли вообще говорила правду о моем лице мне в лицо.)
    Честности ради, меня не смущали внешние изменения, и в конце концов я решился пройти дорожку спития до конца, до черного мрака бездны.
    Только уже через пару дней моего отпуска, обернувшегося беспробудной попойкой, случилось то событие, точка в центре нуля, из которой и из-за которой я начал изрыгать слова на бумагу.
    Не знаю, какой это был день недели, я перестал их различать, как зимние облачные будни. Я проснулся потный и нетрезвый на лавочке от того, что солнце нещадно жгло веки. Оно взошло над хрущёвкой, оттенённой грядой тополей и собственной серостью и показавшейся мне смутно знакомой. Рядом со мной раскинулась детская площадка, и на помосте горки скакали вороны. Я смотрел на них притуплено и недоверчиво, силясь понять, сон это или явь. Всё вокруг было подёрнуто туманом сюрреалистического бреда. Я бессознательно протянул руку за бутылкой. Помню, что дико изумился, не найдя под рукой бутылки, хотя как бы она там могла оказаться — это было похоже на рефлекс младенца, сжимающего кулачок в поисках титьки.
    Окончательно осознав суть этого жеста, я заморгал и заозирался в ужасе, пытаясь скинуть наваждение и отрезветь. Тогда я наконец понял, что хрущёвка напротив — это дом, в котором я живу, и сидел я на той детской площадке, с которой вечно неслись несносные крики алкашей. Осознание этой инверсии, этого положения шестерёнки, вкрученной не в том месте механизма, окатило меня холодом кошмара, в котором смешались логика и ложь.
    Как будто ища спасения, я прошёлся глазами по тёмным окнам хрущёвки в поисках моего окна на третьем этаже. В нём единственном горел свет. Я сощурился, заподозрив оптический обман утренней светотени. Но всё было так: в моем окне горел свет, и уже через миг там проскользнула тень. В моей квартире кто-то был.
    Меня ударило в озноб, и я тут же бросился к дому. Помню, вороны даже не шелохнулись, а только замерли, словно зрители. По дороге я нашарил ключи от квартиры в кармане, даже сбавил темп, чтобы вновь увериться в реальности образа. Но свет в квартире горел, воспламеняя и без того воспалённое воображение. 
    Я перевёл дух только у двери квартиры, которая была заперта, и это меня озадачило, отрезвило и ужаснуло. Я вставил ключ, резким поворотом провернул замок, распахнул дверь — в коридоре и спальне горел свет. Сердце ухнуло в пятки, прилипло к полу и осталось в подъезде. Я на ватных ногах дошел до комнаты. Там перед окном стоял мужчина, высокий, худой, небритый, нечёсаный, сероглазый и холодный, чужой. Он смотрел на меня в упор и молчал.
    Я не успел сообразить, что сказать и сделать, остолбенел, не чувствуя тела, только град мурашек, до которых сморщилось моё существо. До меня не сразу дошло, что это я сам. Я забыл свой собственный облик и вспомнил, наверно только потому, что чужак вёл себя несообразно ситуации.
  Я — тот, что у окна — выдохнул не то разочарованно, не то обречённо, — так делала Мила, когда понимала, что спорить со мной бесполезно — а потом этот я развернулся и вышел на распахнутый балкон, и через щели меж колыхавшимися шторами было видно, как он перелез через перила и спрыгнул или скорее упал, как статуэтка с полки.
    Я тоже упал, рухнул, враз потеряв силы, обесточенный и бестолковый. Приник лбом к холодному линолеуму. Зажмурился. Я подумал, что перепутал какие-то звенья реальности, и на самом деле это я спрыгнул с балкона и умер. Мир вокруг накрыла звенящая, вибрирующая тишина, как после удара колоколом в храме.
    Но тут прогремело такое карканье, что я чуть не подпрыгнул. На полу стояла та самая клетка, которую я выменял у старьёвщика, и в ней горланила серая ворона.     Она умолкла, дернула башкой и пробуравила меня чернильным глазом.
    Меня как ужалило мгновенное понимание того, что нужно делать. 
    Я взял клетку, вынес на балкон, дрожащей рукой отпер дверцу и тряхнул короб, как ведро с водой. Птица шустро шмыгнула в вышину.
    Я кинулся было к перилам, но под балконом никого не было, даже следа человеческого присутствия, только клумбы с цветами.
    Я зашёл обратно в квартиру. Свет всё также горел, как бы заверяя, что мне ничего из этого не привиделось. С улицы донёсся звериный вопль, точно кого-то растерзали, а потом вновь расстелилась тишина выходного дня.
    В тот же день я напился. Только не до одури, а до стадии разбалтывания таких вот запредельных предательских историй. Сначала я прощупал почву, как обычно, расспросив, чем закончилась пьянка предыдущим вечером.
    Оказалось, что я допился до затеи поймать ворону. Причем заверял всех, что давно готовился к этой охоте, что всё у меня слажено — есть куча блестяшек, клетка, нужны только одеяло и бечёвка для самопадной ловушки. И всех взбудоражила эта идея, и все решили помочь. Коронным моим аргументом было то, что держать дикую птицу в доме — это искони аристократично, престижно, а ловля её сродни царской соколиной охоте.
    Пошли за верёвкой и одеялом в гараж к Гильзе, одному из наших, он шарил за охоту. Ближе к закату ловили ворону. Пьяный я (совсем не верится, что я, и не знаю, что бы сказала милая), пьяный, я указал на тенистое местечко с торца моей хрущёвки, не огражденное, заросшее редким сорняком и шиповником, укрытое лиственной шапкой карагача, и вот якобы там я часто видел ворону. И она действительно нашлась, она шагала там всё время, пока мы косо-криво сооружали ловушку, вешая одеяло на две ветки карагача, отходящие из ствола, как оттопыренные указательный и средний пальцы. Мы затаились в зарослях, захватив с собой клюквенную настойку, и решили, что отсюда нас даже менты не заметят, не то, что ворона. Так что ближайшие полчаса все с искренним изумлением наблюдали за пернатой, которая выхаживала перед природным островком у дома и не спешила положить лапу на сокровища в клетке. Когда это всем надоело, и кончилась клюква, ворона вдруг зашевелилась, проскакала, «как коняга» со слов Жоры, к клетке и почти угодила под одеяло, но тут же вылетела «со скоростью ракеты». После этого соратники мои решили бежать с поля боя. Точнее, всем стало насрать на ворону, больше заботило отсутствие клюквы. Всем, кроме меня, стало насрать, я остался, вкинув нечто вроде того, что в крайнем случае можно купить ворону на «Авито», да ещё и прирученную. Так что остаётся загадкой, как, но ворону я раздобыл, вернулся в бар ближе к ночи, предложил посмотреть на пленницу и отметить победный улов.
    Я потащил всех к себе домой. Конечно, не помню этого, но у меня всегда на умозрительных скрижалях запретов было выжжено «не пускать чужаков домой», и Мила тоже придерживалась этой заповеди, поэтому друзей мы приглашали скорее в виде исключения. Так что, похоже, всю эту компанию — Жору, Жида и Гильзу — я воспринимал всерьёз, как близких. Во время запойного обнуления это много значит, ведь оно делит людей надвое — на закадычных друзей и закоренелых врагов. С первыми хоть в могилу, вторых — в могилу, третьего не дано. Распив напитки у меня дома (удивительно всё-таки, что не оставили мусора и грязи в квартире), мы пошли во двор на лавочку.
    Все вновь поздравили меня с удачной охотой, а я никак не мог стерпеть и рассказал про своё видение. Я думал, что все начнут сопротивляться и попробуют осадить меня, но как обычно, оказался неправ, хотя за месяц-то уже стоило привыкнуть к ласковому дружелюбию барного племени. Когда я поведал о встрече с моим воплощённым отражением, Жид с видом знатока выдал, что это был аутоскопический двойник, но почему и при каких случаях он возникает, Жид не мог сказать — запои вытравили из его памяти знания психиатрии.
  — Ну а разве… — несмело и нетрезво предложил я, — разве это не «белочка»? — закончил шёпотом. 
    — Так мы это давно перестали звать. — Бабай гладил бороду и задумчивым взглядом буравил мой стаканчик с золотящимся снадобьем. — Тут важно одно узреть. Одни причащаются вину, чтобы найти в нём спасение от таких вот видений, другие, наоборот, таких видений алчут.
    — Это как? Мистический опыт? — допытывался я, но Бабай молчал, только выравнивал симметричные дуги усов, переходившие в серебристый каскад бороды. В такие моменты из задумчивости ничто не могло вывести Бабая.
    В конце концов, Гильза наказал мне особо не думать об этом, но я не удержался и спросил: 
    — Ну а вы что, ищете белочку или бежите от неё? — и злобно ухмыльнулся, надеясь на ответную грубость.
    — А мы уже и не помним, — простодушно ответил Жид и странно переглянулся с остальными.
    — Ну а разве вы не ловите белочку? 
    — Ты так предлагаешь новую охоту устроить? Охоту на белок? — поинтересовался Гильза, и все рассмеялись. 
    Язык мой уже заплетался, как уставший уж, а сознание мерно угасало, как ненужный костёр, уступая тьме бессознательного.
    То был последний день моего запоя. Что-то перевернулось во мне после видения. Может, я в самом деле перевернулся, шлёпнулся там под балконом оземь, а спьяну и не понял. Я не на шутку перепугался, «выключил мужика», как сказала бы Мила.
    Оставалась ещё пара дней до конца моего отпуска, но я всё больше склонялся к тому, чтобы уйти в бессрочный отпуск, уволиться. Всё равно не работа, а сплошные котлы, горелки, горе, утопаемое в горилке, мастера-старики, бухтящие и бухающие по каждому поводу и без, то же пьянство, только в профиль. Да и к деньгам и богатой жизни я больше не был привязан. Может, я и не оскотинился совсем, и не ночевал на теплотрассах и в подвалах заброшек, но к стыду своему пару раз сходил всё-таки под себя и даже покатался в обмоченных джинсах на автобусе — ехал с какой-то хмурой хаты утром с другого конца города. После этих опытов вживания в роль неприглядного маргинала во мне перещёлкнул рычажок ценностей с высокой планки «цивильное существование» к «непотребная жизнь». Зато жизнь, да.
    Ну и позвонил матери. Мне нужно было с кем-то свериться в ощущениях, убедиться, что я всё делаю правильно. Да, тут бы Мила опять ткнула меня в несамостоятельность и несостоятельность как личности, но мне нужно было просто поговорить с кем-то, кто знал не того меня, запойного двойника, но трезвого меня. И конечно, это было ошибкой. Не существовало больше ни того трезвого меня, ни двойника, появился некий новый я, огранённый новым опытом, и, пожалуй, вылетевший из той клетки вместе с вороной.
    Мать рыдала в трубку, молила и призывала меня не оскотиниться как дед, и заклинала не получить кличку. Отчего-то она была уверена, что получить кличку в среде алкоты значит утратить прежнее имя и превратиться в какого-то древнего духа, из тех, которым первые люди давали имена не из милости, а чтобы укротить их. Как будто кличка могла загубить всё человеческое и провести грань между прошлым и настоящим. Вот мой дед, заверяла мать, он же пропал, после того как все вокруг забыли его имя и начали кликать Бабаем. Сначала так его звали собутыльники, и не зря, он реально, как бабайка, заваливался ночевать в подъездах под лестницами и как-то с концами свалил в неизвестность, так что, где он и как, жив ли, не скажет даже тайная разведка. (Мила тоже была уверена, что миром правят спецслужбы и спец-уроды.)
    Я пообещал матери перестать пить, вести здоровый образ жизни, умолчал только, что работу собираюсь бросить. Ещё заверил, что напишу Миле, просто напишу, не буду ни о чём просить. Всё-таки отношения у нас были хорошие, здоровые, «не то, что все эти нынешние, по которым психбольница плачет», со слов матери.
    Ночью в тот трезвый день я спал плохо. Раскалывалась от боли и кружилась голова, мутило, как на яхте, раскачиваемой бешеными волнами. Интоксикация — это своего рода инициация, так я себя успокаивал, и ждал, когда услышу пьяные крики во дворе или истошное карканье, как будто они могли угомонить мою боль. Где-то в час ночи меня отпустила тошнота, несколько стихла мигрень и, глянув в зеркало, я отметил, что лицо моё сильно покраснело. Да что лицо, подумал я, когда вокруг пугающая плавящая тишина. Она томила, не раздирала, как те грай и крики, которые сводили с ума изначально, нет, эта тишина была похожа на затмение солнца, как будто перегорел свет сознания, и осталась полная пустота.
    Не зная, как с этим справиться, я отчего-то решил помедитировать. И у меня вышло. Полчаса я концентрировался на той точке в центре бестелесной окружности, в которую меня засосало, и не чувствовал себя идиотом, занимающимся психологическим онанизмом, как это было раньше. Я пришёл в себя, как после глубокого очищающего сна, с одной лишь сияющей во лбу идеей.
    Я собрался и направился в «Бар». Заверял себя, что мне нужно только проверить одну догадку, но понимал, что мне снова нужно нечто большее, чем просто ответы.
    На лавочке у детской площадки я увидел тучные мясистые тела в тельняшках, опрокидывающие в рот большие бутылки, больше похожие на гири для прокачки алкоголизма. Я усмехнулся сам себе и пошёл дальше, всё-таки моих приятелей из «Бара», не поддающихся геометризации психологии, не было среди этих квадратных рож. Я только удивился — почему не услышал их ор из квартиры, и подумал, что моя адаптация к этому месту, двору, району, городу завершилась. Может, и Мила была только звеном в цепи этой адаптации, хотя она бы на это сказала, что я плююсь романтичными словечками ради самолюбования. Пусть так.
    В «Баре» никого из моих не оказалось, вообще там было непривычно шумно, за прилавком стояла незнакомая женщина, упитанная, желтоволосая, со смачным макияжем. Она сказала, что никаких бабаек, жоров и стрелков не знает. Странно, что некоторые люди будто ставят слуховой заслон на прозвища и вообще не воспринимают их. Я хотел ещё расспросить её, но за моей спиной пронёсся смерч из рук, ног и вопящих угроз. Смерч вылетел в дверь и выбил стёкла. Продавщица с ужасом заверещала, что ей нужна помощь, чтобы выдворить верзил, и вроде как нажала кнопку для вызова охранной бригады, и кинулась к смерчу, который уже скатился по ступеням и распался на два кашляющих-охающих тела. Я заметил, что никто даже не обратил на неё внимания. Все смотрели футбольный матч на телевизоре, которого я до того даже не видел. Вообще до этого «Бар» представлялся мне хранилищем устаревших маргинально-интеллигентных разговоров.
    Я вышел как во сне и побрёл домой. От былого бара «Бара» осталась только неоновая овальная вывеска, но теперь он был не более чем типичной пивнухой, словно что-то утратил. А может, всё дело было во мне и моём изменившемся восприятии. Как сказал бы Бабай, «мир двулик, и один из его ликов — твой», и в тот момент я по-настоящему понял эту фразу.
    Обратно я пошёл иначе, двинул к дому Милы. Я не надеялся её встретить, только хотел взглянуть на прошлое место моего бытования, проститься, наверное. Несмело накрапывал дождик, мягко стелились сумерки, улицы укрывались волглой прохладой. У дома я увидел Милу. Остановился, вгляделся. Она была той же, но другой.
    У неё блестели глаза и слегка заплетались ноги, она была нетрезва и старательно смотрела перед собой, как канатоходец в цирке. Она говорила с кем-то по телефону и кидала какие-то резкие недобрые слова. Вполне вероятно, в мой адрес. В тот миг она показалась мне пухлой гномихой с горстями злых слов за круглыми щеками. Из недр памяти донёсся голос Бабая: «Дева красива, пока её любишь». Я поглядел на неё со стороны, ожидая, что будет — заметит она меня или нет. Она прошла мимо, я пошёл вслед за ней.
    Я стоял всего в паре метров от неё, пока она поднималась к подъезду. Я стоял с обмершим сердцем, не дышал, словно наблюдал за тем, как самоубийца поднимается на парапет крыши, чтобы сорваться с неё подбитой птицей. Мила уже перестала говорить по телефону, и я лишь ждал, что она заметит меня. 
    Она замешкалась, роясь в сумочке, стоя прямо лицом ко мне. Нас обоих заключил круг света от фонаря, как будто вывел на первый план на стихийной сцене жизни, которые достраивает человеческое сознание и обустраивает архитектура. 
    Я разглядывал лицо Милы, будто видел её впервые, глаза у неё были влажные, она мелко шмыгала носом, и мне казалось, что я вижу себя. Того потерявшегося беднягу, который едва вынес последний месяц разлуки и чуть не сиганул в приступе пьяного бреда с балкона на потеху воронам. Сердце у меня заныло, и дремавшее до того под сердцем каркающее существо, харкающее сентиментализмом, проснулось и рвалось к Миле. Обнять, успокоить, утешить, заверить, что все эти болезненные чувства — мелочи, галька, разбросанная по дну повседневности в бескрайнем океане бессмысленности.
    Она подняла голову, вгляделась в темноту, увидела меня. С перепуганным выражением, как будто увидела призрака, отвернулась и поднесла таблетку к домофону, скрылась в пасти подъезда, потопала домой.
    Я развернулся и зашагал на дорожку к своему дому. Выдохнул. Уловил карканье вороны и подумал, даже скорее ощутил, что эта птица выпорхнула из моей груди, и имя ей было «любовь».
    В ту же ночь я с отрешённой обязательностью заказал Миле букет цветов с припиской «прости за всё» и написал хозяину квартиры, что собираюсь съехать. Жора рассказывал про давнюю поездку в Индию, в которой его «дух так перетрясло, что до сих пор потряхивает», его настиг такой мистический опыт, что мои «балконные двойники тупо курят в сторонке». С тех пор Индия манила и всё ещё манит меня, всё отчётливее оформляясь в фантазиях в многоступенчатые храмы и гам улиц, сливающийся в космическое «ом» под взором Будды. Я жажду трезового обнуления и вхождения в долину священных истин, доступную только просвещённым и иногда открывающуюся укурышам, алкашам и художникам.
    Я ещё ходил в бар, только не топиться в бокалах алко, я искал встречи с Бабаем и его компанией, но они словно исчезли, и никто из местных про них никогда не слыхивал. И даже гараж Гильзы я не нашёл — меня либо подводила память, либо район мистически путал следы и уводил меня дальше от них. У меня есть лёгкое чувство обманутости, как будто лично ко мне приехала труппа циркачей, озаряющих новым опытом, хотя я конкретно их не звал. А теперь, когда я уверовал в их магию, в то, что они не просто фокусники, они испарились прочь, как воображаемые друзья. Впрочем, кто знает, может после Индии я и сам стану таким вот Бабаем, шагающим по барам и головам полумёртвых душ, топящих память в реках хмеля.
  Последние несколько дней я пишу эту историю, уже написал заявление об увольнении, уже купил билет до Индии в один конец, медитирую каждый день без сопротивления и дурацкого сравнивания себя с шутом на похоронах жизнелюбия. И сейчас осознал, что всё это время писал тебе, Мила, и тебе я отошлю это письмо.
    Я вижу, что ты звонишь мне прямо сейчас, и видел твои сообщения «ВКонтакте» с благодарностью за букет. Поймал я и твои недоуменные вопросы, откуда взялась птичья клетка у тебя под дверью, моих ли это рук дело, хотя за это я уже не в ответе — только тот беспамятный пьяница. Да всё это и неважно, это останется историей вороньих гнезд в жилых домах Дыбенко.
    Но я окончательно решил. Перееду. 
    Да, тишина вернулась, я больше не слышу или не различаю ни карканья ворон, ни криков гуляющих, но тишина томит. От квартиры веет холодом мертвечины, и я допускаю, что сам умер в ней, как и то, что вороны просто бранились за первенство поклевать моё тело. Только не закатывай глаза, не попрекай меня за пафос романтизма.
    Скорее всего, ты не поверишь моей истории, решишь, что я пытаюсь красиво оправдаться в том, что вёл себя «не по-мужски», сочтёшь это всё либо слезливой выдумкой, либо бредом пропойцы. А может, поверишь безоговорочно, и мы ещё встретимся. Мне, в общем, всё равно, но я хочу, чтобы хоть кто-то узнал мою историю хождения по тропе от невыносимой любви до сносного безразличия. Пусть эту историю узнаешь ты, больше некому. Ты — второй лик моего прошлого мира. Новый мир пусть творится в дороге перемен, во взмахах крыльев ворон и пророчествах дворовых юродивых.

©    Ирина Дюгаева