Людмила БАНЦЕРОВА
д. Насурово, Рязанский р-он, Рязанская обл. 

 Людмила Васильевна Банцерова родилась 11 ноября 1966 года в р/п. Сапожок Рязанской области, в семье педагогов-музыкантов. В 2010 году окончила Литературный институт им. М. Горького (творческая мастерская Эдуарда Балашова). Печаталась в журналах: «Юность», «Литературная учёба», «Невский альманах», «Молодая гвардия», «Берега» , «Новая Немига литературная» (Беларусь). Автор семи поэтических книг. Лауреат Международной литературной Премии им. Сергея Есенина «О Русь, взмахни крылами…», 2017, Москва. Лауреат Международной литературной премии «Парад Литератур» видео-поэзия — 2019, Москва. Лауреат Международного литературного конкурса «Прекрасен наш союз» (Челябинское отделение СПР), (2021). Лауреат Российского литературного конкурса «Айсберг в пустыне» им. Н. Хапланова, (2022), Донецк.).Награждена ПОЧЕТНЫМ ЗНАКОМ ДРУЖБЫ НАРОДОВ «БЕЛЫЕ ЖУРАВЛИ РОССИИ».  В 2023 году за книгу стихов «Мои светотени» (2023) получила диплом XIV Международного Славянского литературного форума «Золотой Витязь» 2023. ПОБЕДИТЕЛЬ (1-я премия) XII Международного литературного тютчевского конкурса "МЫСЛЯЩИЙ ТРОСТНИК" 2024 г.  Член Союза российских писателей.

СТЁКЛЫШКО ВРЕМЕНИ

ОБЛАКА 
Вот и встали мои облака надо мной, вот и встали
в эти зимние, страшные вехи державной зимы.
И земля под ногами — близка, но простужены дали:
так уходят сады от меня, словно глухонемы.
Так уходят с презреньем леса (их осколок хрустален)
от меня, от верлибра свободного, от бытия.
Доживу, я надеюсь, до звука, до скорби проталин,
до полётов крикливых обиженного воробья.

Вот мои облака — так возьмите ключи, Геростраты,
подожгите зимовьем дороги, пороги, дома. 
В этих грустных краях облака переменам не рады,
в этот злой снегопад ни записки в двери, ни письма,
ни простых новостей — только улиц пяток угловатых.
Оглянись невзначай, не проспи эти тусклые дни. 
Перепрыгни в другие реалии через ограды,
там Вергилий наточит, настроит свои шестерни.

Я по окнам гляжу и теряюсь как будто во времени.
Облака надо мной — как устала я их лицезреть.
Не со зла устыдили меня дурачками-Емелями,
неспроста у буржуйки даровано слово прогреть.
Гонит ветер заблудших людей до намоленной пристани.
Догорают в домовьях огни, догорают в ночи.
На меня что ж вы смотрите, вечные странники, пристально —
облака, облака! Жду — весною прибудут грачи…

*   *   *  

                    Я всё бы отдал — только бы припомнить
                                                            Хорхе Луис Борхес

Я всё бы тебе отдала, так и знай, лишь бы помнить 
за ветки подвязанный сад несмертельным узлом. 
Задышит молчаньем порог охраняемых комнат, 
и я вдруг подумаю: «Всё, мне с тобой повезло!»  
Пристроишься где-нибудь там, на высоких ступенях 
застывшего к полдню, безветренного городка… 
Дворовая кошка проспит у меня на коленях 
всю жизнь — и свою, и мою, не спросив молока. 
 
Я всё бы тебе отдала, так и знай, если б взял ты 
мой дом — обездоленный кров, что оставишь взамен? 
Но длинную песню поют небеса, музыканты —  
я слышу, я вижу веселье разбилось у стен… 
Забуду ли город: по улочкам южным, сплетённым, 
мне долго идти по расщелинам этих времён.  
Я выйду в старинные дворики росчерком тёмным —  
рукою подать до окон, до зелёных знамён. 
 
Припомню ли сад, виноградник, растущий за домом. 
Я в городе этом теряюсь, ладонью касаясь — люблю… 
Не спрашивай, здесь ли жила, с рыбаками знакома — 
да нет, я пытаюсь припомнить о том, что скорблю… 
Я всё бы тебе отдала, только б небо случилось — 
взошло в скорлупе грозовой-медовой у меня над строкой. 
Волошинский дом где-то там на подъезде лучится,  
маячит белесым окном — но теперь от меня далеко.
 
Прощаясь, я хлопаю дверью, но знает Всевышний, 
что поздние яблоки вам отдаю — под запретом они.  
Давно ведь завишу от яблонь, от косточек вишен. 
Я всё раздала, чтобы поры запомнить земли, сохранить… 
И город, и сад наливаются осенью, медью. 
И я где-то там на словах, на губах у смотрящей толпы. 
Я всё бы тебе отдала… Но спасительно медлю, 
срезаю кусты — обнимая точёные эти шипы.  

*   *   *  

                                         Нет ничего труднее, чем встречи мои с четвергом
                                                                                                      Ференц ЮХАС

Нет ничего труднее, чем встречаться с холодной осенью,
бороться со шрамами октября и упиваться просьбами,
впадать в прострацию и невольно становиться каменной стеной…
Ведь всё это не зря… Не зря! И повторяется веками…
 
Режет, бьёт насквозь по нервам этот чёрный ливень,
пробиваясь внутрь, содрогая моё наивное естество, 
словно из чугунного чайника льётся кипяток —
пузырится, погружаясь в темнеющие ручьи, в шальной поток жизни.

Время будто стиснуто в этих кованых столбах-фонарях —
замедлило свой ход, зацепилось в привычных очередях.
Нет ничего труднее, чем встречаться с самой собой, 
и видеть тени деревьев, задыхающиеся островки ветвей — всё не впервой!
На себе ощущать вибрирующий, кровавый оскал осени.   
Эта странная особа — осень из средневековья — то бродяжкой стучит в окно,
то заляжет продажной девкой под мостом, среди водных зеркал… 

Доро́га моя каменистая — штрихи да рубчики — всё здесь моё!
Даже осень эта, врезающаяся в спины людей — всё здесь моё! 
Что может быть тяжелее осени, тяжелее одиночества моего, 
тяжелее фонарных столбов вдалеке?
 
Не промелькнёт за углом старого дома зайчик солнца,
не расчертится небосвод покаянием — не спасётся... 
Ветер срывает улыбки и заселяет тёмными мыслями душу:
мнит себя праведником — монахом средь осин в эту стужу...

Хлещет дождик всеми кружевами, всеми полотнами,
исходит последними каплями по нашим лицам,
птицам тая́щимся, пересекая землю вдоль и поперёк,
не давая никому зарок, не возвещая о самом главном…

Продаём душу свою, словно счастье своё выливаем в канаву,
не находя жизненной канвы и смысла в своей судьбе…
Так и слышится: «Нет ничего труднее, чем встречаться с октябрём,
падать в его бездушные, безжизненные объятья,
и по всей округе искать исколотые, 
изорванные слова памяти, и сожалеть о многом — 
когда видим октябрь, когда слышим ливни октября, когда…
Когда не удержать гнездовий своих…»

*   *   *
С какого дерева печали собирать?
В каком безвременье сегодня находиться?
Летит, мелькает пёрышком лесная птица,
в лесу глухом она теперь отец и мать…
Я музыку скорбей оставлю где-то здесь —
в лесу моём безветренном — глубинным эхом 
под деревом давно умершим, павшим, ветхим…
Иду беспечности своей наперерез. 

И тень моя — всего лишь голос нищеты,
отравленный словесностью покоя
и «Чёрными картинами» Франсиско Гойя,
давно лишёнными небесной теплоты.
И сколько у меня теперь всего нашлось:
блуждание полей, небесные окраины,
где смертоносно бродят Авели и Каины,
и масло Аннушки на рельсы пролилось…

От нашей сути всей отгородились рвом — 
как не любить настой ветров и расстоянья, 
и бабочек чуть-чуть небесных прикасанье,
степных собак бродячих в поле вековом…
А полынья — с какого близится ручья?..
Вот дерево — за ним небесное теченье,
и паука цветочного — пересеченье,
и счёт у жизни/смерти — полная ничья…

А жизнь, она с какого сдёрнута плеча —
очерченным цветком на старом покрывале,
меж сорняков — при крепостном и феодале
грядёт, успев на гвоздь подвесить палача… 
Му blindness* уж давно забыть пора.
Мне так близки леса и старые просёлки,
где березняк плывёт. Задумчивые ёлки
в безвременье ушли со мной ещё вчера…

* Слепота своя (англ.).

*   *   * 
Говори со мною, Боже, говори
утомлённым голосом предзимья.
Глянь, полощутся в тумане фонари,
холодеют эти дни невыносимо…

Говори со мной, заблудшим мотыльком
в ветреном ненужном ожиданьи.
Смерть, война — они придут потом,
и рождение потом, и состраданье…

Переулок мой исхоженный затих —
по шагам меня, по лёгкости узнает.
Говори со мной! И в днях мирских
что прибудет, что доковыляет?..

Расплескалась где-то юность по дворам…
Может, пригожусь в чужой окраине.
Прирасту к деревьям тонким, облакам.
Я давно твоею раной ранена…

Говори со мною, Боже, говори
лунным светом, днями окаянными.
Песнь моя — дороги, пустыри,
песнь моя — до дрожи покаянная…

Говори со мной, не мешкай в ноябре,
словно окнами небесными, субботними…
Жизнь мою пока ещё не о́тняли.
Вот и снег пошёл… тире, тире, тире…

*   *   *  
А ты осенним холодком дыши,
найди в сумятице листвы спасенье.
Пусть призовёт тебя цветок осенний,
а ты держи его пока, держи…

Так на ветру бессильно задрожит,
зайдётся криком малая травинка.
И на последнем вздохе паутинка
своё биенье сердца обнажит…

А ты осенним холодком дыши,
верни ему негромкое движенье
и листьев медоносное круженье
в далёкой, незатейливой глуши…

А для тебя зима недалека:
клубком свернётся сизым в переулке.
По бездорожью — ты и облака.
Гляди, как дождик серебрится в лунке…
 
*   *   * 
Звенит пчела у тёплой мазанки моей.
Последняя она — как заклинанье.
Вот осень принесло… оденься потеплей.
… Медовое, негромкое касанье…

Довольствоваться малым вовсе не грешно,
покуда стелется листва нетленная…
Спасибо, Господи, прочувствовать пришлось
паденье сливы — косточка коленная…

А из окна, малец — в руке печенье,
глядит смешно в пространство — маленький сосед.
Листва летит, а это значит — смерти нет,
лишь только осень, лишь её свеченье…
Её фигур заоблачных черченье…

А вечером в деревне щурятся огни.
Крестьянская повозка — уцелела. 
Спасибо, Господи, за всё! Пчела, звени!
Мёд музыки святой собрать успела…

Пока в железные солдатики играешь —
врага побей, патронов не жалей!.. 
— Господь рыдает посреди людей,
смеётся мамка посреди детей…
— Ты ничего о будущем не знаешь,
ты как пчела у тёплой ма́занки моей…

ПАУТИНКА
Как хорошо по набережной мне
бродить с утра среди летящих чаек.
По улочкам в тишайшей тишине
вот так идти, судьбы не замечая…
И днями и ночами в лодке плыть
и ощущать насквозь глубинность днища.
И на земле среди людей побыть —
копейкой малой прозвенеть у нищих…

И с каждым годом новым всё честней,
всё явственней во мне звучит природа.
И может, я, как малый воробей
застыну в травах летнего восхода…
Приду и лягу и уткнусь в кровать:
а за окном моим дрожит травинка.
А мне бы только здесь заночевать.
— Ну всё, лечу над полем, паутинкой…

*   *   * 

                                      Для мёртвого сна сплетает послание…
                                                                             Че́слав Ми́лош

… Не пиши про высокое небо, про землю в цветах.
Я для мёртвого сна спеленаю пожёстче послание.
Разошлю по земле, по зиме надоедливых птах.
И сожмусь в перекрёстках теней и твоих прикасаний…
Но пока я стою за деревьями крепкими, старыми,
всё движенье моё — колыхание — ветер в ночи. 
Не скули, не грози, непогода, лихими пожарами —
лучше нервную грудь ты себе подлечи. Подлечи!

Не молчи, не протягивай хладные руки за ворот —
мне под голову… Бейся истошно в просторах пути.
Этот приторный сон — он давно в моих мыслях распорот,
раскурочен, разбит, растасован по кронам в горсти…
Выхожу под вселенским дождём, словно каюсь и верую!
Возвращаюсь — опять под дождём — и опять — никого…
Хоть изломана я, но иду по земле — в клетку серую.
Облака — это смертные крылья — врастут и в тебя глубоко!

Прикоснувшись к ночи, я приму твоё чёрное-синее,
твой уверенный бег по следам, по моим адресам.
Это дерево станет когда-нибудь мной, станет просто Васильевной!
— Так сие передай легкокрылым своим небесам!
Обхожу эти дальние комнаты, ветхие эти периметры:
всё больней в непогоде, всё злей твой песок под ногой.
Вот осталась одна — никого… Лишь пророчество в имени
да щенок под отвесной стеной, мой дружок постовой…

ПРЕДЧУВСТВИЕ 
Мне будет сниться дом на берегу: 
с тобой вдвоём мы всеми позабыты, 
мы, как отшельники, в земном кругу. 
Туда теперь вернуться не смогу: 
там куст терновый, каменные плиты. 

Мне будет сниться штормовой прибой: 
холодный ветер руки обжигает, 
людей вот так же старость поджидает — 
в очередях земных. И нас с тобой 
в дороге непроглядной, столбовой… 

Там птицы тренькают наперебой, 
вдали залёг пластом сухой валежник. 
О том, что жизнь уже не станет прежней, 
нам намекнёт весёлый зверобой 
и проходящий человек любой… 

И пусть шумит над перелеском дождь 
и травы зеленеют по теченью — 
я не отдам судьбу на иссеченье. 
Меня ты так легко не проведёшь. 
А за окном моим — птенцов галдёж… 

Мне будет сниться дом на берегу: 
сухие листья — тамошняя песня. 
Где я не пропаду, не убегу… 
И мир в полёте бабочки так тесен, 
где мы как две травинки на снегу…

*   *   *  
Весною ранней чьи-то губы целовать,
роскошествовать вволю, не найдя начала.
Душою тонкой оттолкнуться от причала,  
в дощатой лодке плыть — вот благодать!
… И вот ведь, Господи, такого воздуха нагнать —
такого, может, первородного смятенья
и скорого на целый шаг перерожденья,
и всё в зеркальном облике зарифмовать.

Так велено теплу, и я пока что здесь,
ниспосланы сегодня лёгкие хожденья,
пчелы злачёная навязчивость гуденья. 
Господь, возьми и эти дни уравновесь…
Во днях — есть только воздух, млечны вечера́ —
рассыпаны до одури, плывут по ре́кам — 
воинственными римлянами, греками…
Ох, как же ты, река моя, ко мне добра.

Одной ни умереть, ни скурвиться в ночи.
Ведь это время, как блуждающие строки —
как девушка, забывшая свои пороки,
как прилетевшие на родину грачи…
И только воздух — небо в почерке моём, 
разбушевавшимся сатиновым крепленьем.
Моё безрадостное, скудное моленье
не погасить уже прошедшим февралём…

*   *   *                  

       
                                      Память — это скляночка…
                                                  Надежда Кондакова

Вот и вспомнилось: тихое, белое небо,
две пичуги, морозного зарева блик.
Сыплю крошки засохшего чёрного хлеба,
у кормушки стою — певчий мой духовник…
Поменяться местами хотела бы — птицей
тишину обозреть перекрестий земных.
А пока вдалеке — предзакатные лица
исчезают в проулках болючей зимы…
Я — всего лишь стекляшка в руках Твоих, Боже!
Я — прореха на крышах Твоих жестяных.
Среди тонких ветвей ожиданье продолжу —  
вижу нить снегопадов в полях ледяных.
Вот и встретилась, свыклась с холодными зимами.
У синиц придорожных — тоскливы глаза…
Бьётся засветло в окна крылами красивыми
то ли песня метельная, то ли гроза…
Удержи меня — хрупкую скляночку, Боже!
Застегни эти петельки, небом — храни!
Вот ещё один день замусоленный про́жит,
а всего-то живём — только сердцем одним.
Может, только в синице останется что-то
от меня, бедолаги — с полсотню шагов…
Я вернусь под вечернюю кровлю субботы,
в леденящую прорезь речных берегов.

*   *   * 

                                    Собаки брели, озираясь с опаской…                                                                                                                   Борис Пастернак

Не дай мне стылость этих дней узнать.
Иду, а вслед за мной бежит собака,
дворовая — из злого полумрака.
Она — тиха, и в зиму — не прогнать…
А там — прохлада, птицами грустна…
Бежит за мной средь ангелов, хромая —
мой поводырь, мечтающий о мае.
Когда теплынь придёт и жизнь — вкусна…

И мимо — тихая мелодия с куста
летит наперерез пожухлым травам.
Ну что глядишь на всю мою неправду,
во взгляде — святость, грусть и простота!
Дома заброшены — прокурены дома,
зайдём, оставив тени на бараке,
и вспомним вдруг о зрелом Пастернаке — 
о жизни, о сестре из скорбного письма…

Тебе за мной — бежать, да просто жить,
ведь твой dog's world* — лишь только мой осколок
судьбы, пока не грянет дробью из двустволок,
и лунный свет в глазах не задрожит.
Ну что грустишь, подкидыш мой земной,
наверно, холодно, к ногам моим прилипла.
Скулишь в ответ мне на просторе гиблом,
не испугать тебя вечерней тишиной…

А ты всё маешься — в дорогу позвала,
хозяйкой нарекла, и мир — уравновешен,
и слабый человек становится безгрешен.
… Вернёмся в снегопад, где ты не умерла…
 
* Собачий мир (англ.). 

*   *   *
Весной на даче тихо у меня,
лишь пенье птиц замедленного неба…
И тень от старого крыльца нелепа — 
не изведёшь до окончанья дня…

И в позолоте вездесущего шмеля
усмотришь для себя родную душу.
Полёт его предсердья не нарушу.
Живи! Не призвала ещё земля…

Весёлый окрик моего окна
мне видится, мерещится повсюду.
И чайник на столе, и звонница посуды…
Вот так и приняла меня весна.

Я сердцем возвернусь в земной предел,
а там больные яблони и груши…
И так невыносимо шёпот слушать,
стоять и слушать, будто не у дел…

Весной на даче тихо, как всегда.
В домах тепло — передаётся небу.
И я, которая вещала требу — 
ворсинкой выцвету на проводах…

*   *   *
И кто сегодня вспомнит обо мне?..
Так может, вот осенний куст рябины
да в небе тёмном всполох голубиный,
пока стою недвижно в стороне.

Пока живу, и зиждется во мне
всё то, что в этом мире непорочно:
мой дом, мой сад, собака в конуре —
и это всё во мне живёт бессрочно.

И кто сегодня вспомнит обо мне…
В сарае приберу — сложу поленья.
Крестьянское продолжу поколенье.
Подброшу в печку дров. И в тишине

вновь задышу. Пусть будет свет из о́кон.
Ну, а пока дожди — село подмокло,
туман заполнил пустоту дворов
и мой — простолюдина тихий кров…

*   *   *
Пока держу в глазах вечерье деревень,
ниспосланных, пришедших из забвенья.
Пока горят огни, и набегает тень
на мартовскую ось и треволненья.
Иду — разрезаны проталины в пути,
не добежать, не доаукаться до середины
той меры веса, что теперь не донести…
Бликуют и́здали дрожащие осины.

Ещё промозгло… Ветер… Сумрак поделён…
Не приведи, Господь, заночевать в деревне,
которой нет… Там голос птицы оголён, 
и снег такой безрадостный и древний…
Из жалости принять свой кров, свою родню — 
по тихим плакальщицам вспомнить, по веригам…
А там дворы, дома — где слово оброню,
где правду возвещу, где опрокинусь ликом?..

Песчинки, ссадины… Я всё взыщу с себя —   
тряпичных одеял тепло, десна болящая… 
Махну рукой в окно прилипшим голубям,
продавленным снегам — натура уходящая…
Не приведи, Господь, заночевать в глуши,
зачать-родиться, будто бы и не было…
Принять с лихвой воскресного да вербного,
и день, и ночь считать безвременья гроши…

МОЙ АВГУСТ
Какую реку мне сегодня приведёшь,
каких дождей — негромкое горенье?
Из всех земных и травяных одёж
я выбираю чабреца цветенье…

Он призовёт к себе провинцию синиц,
строкой черкнёт в письме о чёрном хлебе…
И мне ль его не ждать? Он в отголосках птиц
читает августовский свой молебен.

Ты приколол меня к себе, как будто брошь.
Привет тебе с печального востока!
Какую благость мне сегодня призовёшь,
какого ждать мне от тебя итога?..

Там яблок переспелых медленный порыв.
Пчелиной святостью звенит пространство.
И в тихой радости своей ещё ты жив,
ещё не умерло в тебе крестьянство…

Забытый всеми клич советской детворы…
Калитка… дом… мы все навеки дети…
Ты слышишь перезвон лазоревой травы?..
Сады уходят в небо на рассвете…

*   *   *
Заглядываю, будто в стёклышко времени — в детской руке:
встают картины прошлого и настоящего.
Летит вневременной ветер, идёт по долинам памяти:
к закрытым окошкам, к перекрытой калитке.
 
Словно заглядываю в зашторенный рай
отгоревшего городка,
где улицы съедают всё моё время,
нехитрый мой запал…
 
У каждого — болью отзвонит и отохает окрестность.
И каждая травинка будет нам жизнью — 
ведь Боженька так, наверное, хочет.
 
Ведь жизнь на клочке бумаги не заканчивается.
Ещё достанутся мне ветряные мельницы 
и мой огарок счастья …
 
Ну что же я тебе такого сделала, что плачу,
и постоянно вижу во снах огни Буэнос-Айреса,
залатанные души горожан, таверны времени,
полоску тени сгорбленных людей?
 
Не этот ли день настал для оттепели,
для созвездий врановых, здешних птиц,
для окурка прошлого и для…

Потечёт невидимая нить к словам твоим и мыслям.
Я та плоть от плоти твоей — взаимосвязь энергий наших.
Что скажешь мне, поделишься ли хлебом, 
встретишься мне на улицах, окликнешь ли меня?

… Всю ночь напролёт читаю Хорхе Луиса Борхеса…

*   *   *
Стоит на сельской улице домишко,
там бьётся форточка в окне. И вот
сегодня ранняя весна. Бельишко
белеет на верёвке у ворот.

Местами тучи. Медленная птица
парит. Ещё виток, ещё виток…
Весною надо было бы родиться
там, где сирени ру́бленый росток.

И талая вода… Всё в беспокойстве:   
дома, крылечки, окна, берега…
И треплет ветер волосы по-свойски, 
и гнётся в радости своей ольха…

И свет идёт. Медлительные тени
насквозь очерчивают сонный дух,
и молодость, и девичьи колени,
и высоту скворечен этих двух…

*   *   *                             
                                         Дерево у моего окна, дерево у окна…
                                                                             Роберт Фрост

Может, меня унесёт далеко в облака 
дерево это, которое вижу за окнами. 
Форточку настежь — в ночной высоте мотылька 
шепчет мне дерево ветхими листьями мокрыми. 
Ветрено… Верую в каждый шажок бытия, 
словно календула терпкая в вазе проснулась. 
В доме, где слышится всеми молитва моя, 
тени от дерева — будто девчачья сутулость, 

бродит по дому, где я прижилась — экстраверт. 
Дерево там, за окном — это сгусток спасений. 
Время распахано, падает вниз от клевет, 
будем ли живы с тобою под утро осеннее? 
Берег, твой берег — земля, над тобой валуны. 
Нежность твоя — от листвы, ну куда в эту слякоть? 
Вечером виться в пространстве отвесной стены 
будет вьюнок полевой, по корням твоим плакать. 

Чувствую всплески твоих земляных плавников, 
вижу в окне — твоё сердце скворечней заштопано, 
будто я тоже в земле, где-то рядом закопана. 
— Нет, обошлось… Не дождётесь моих холодов…     
Стонешь у дома и смотришь в мою черноту — 
окон зияющих — внутреннюю эмиграцию… 
Мне не понять, не назначить тебе высоту —
ветер уводит тебя на последнюю станцию… 

*   *   *
Ночную темноту люблю, пугливый перелесок —
я к ним одним стремлюсь — они у краешка земли.
Старинные, забытые дома, похожие на фрески,
мой провожают мерный ход, лампадок фитили.
Мне кажется, я знаю эту горестную местность,
мужчину, женщину в дожде, дорогу напрямки.
Вливаюсь в эту улицу, как в тихую безвестность —
вне времени, вне гравитации и вне строки.

Ко всем теня́м прислушиваюсь — к их взрывным минутам. 
Ещё натерпимся, находимся с поводырём.
И смотрит сад на яблони свои и ветер ртутный…
К нам холода пришли, давай немедленно сойдём!
На миг сойдём, иль в темноту, не рассказав о главном:
о скорой гибели листвы и потайной травы.
Теперь не за горами, скоро снег придёт державный 
от дерева до дерева — к гнездовьям восковым. 

Мне кажется, я здесь была, входила в эти двери.
Срывала с пе́тель грусть в садах, просилась на ночлег
на тот порог живых ветвей, где всем дано по вере. 
И слушала: вгрызалась тьма в осенний первый снег…
А там, у Бога на крыльце, пятиконечные подвески.
Отрезки времени ловлю — приток венозных рек.
Я темноту люблю и в отдаленье — перелески,
а там рукой подать до скрипа ангельских телег…

Хожу в дожде, знакомлюсь с этой длинной ночью.
Подсаживаюсь на скамейку к тихим фонарям.
Когда-нибудь в ночи и я увязну в эту почву,
когда-нибудь и я уйду на откуп к снегирям…

*   *   * 
Всё меньше времени… Плащами нараспашку —
спешат прохожие по мартовскому дню.
Где тот святой, который мне отдаст рубашку
последнюю свою — у сердца схороню.
Куда ни обернись, повсюду тлеет зимами
скупой пейзаж… Как на ладони призрачны мосты.
И снятся дети мне святыми Серафимами,
снующими в проулках, улочках пустых…

Меня всё меньше стало — подытожилась,
помножилась и разделилась на ветру.
Кому-то жить да жить, да только прожилось
словами смертными и Божьими во рту…
Утрачиваю, милые, утрачиваю вечность.
Иду… За нитки дёргают кому не лень,
мою судьбу, мою земную покалеченность,
продрогшую печаль и асимметрию колен…

Гляди, всё меньше нас — углами схожими,
сидящих по завалинкам. Не до весны…
Здесь всё моё, здесь птицы растревожены —
не примут столько ран весенних, полостных…
Предстану ли в своём краю распутицей —
подстрочником деревьев или тишиной.
А там весна — по умолчанью сбудется,
какой сегодня прокричать ей позывной…        

©    Людмила Банцерова