Владимир СОКОЛОВ

    * * *

Все прозрачно в мире – это свойство
Голубых, больших осенних дней.
Птиц охватывает беспокойство:
Гнезда их становятся видней.

 

Все открыто пристальному взору –
Дно речное, паутинки нить.
Очень любит осень в эту пору
Отобрать, отсеять, отцедить.

 

И, следя за дном, за цепью уток –
В час такой, давно ли слеп и глух, –
Я и сам, как это утро, чуток
Обращенный в зрение и слух.

 

Я ловлю, раскидываю сети,
Только вовсе мне не до игры.
Я и сам как будто на примете
У большой и пристальной поры.

 

Я молчу, тревогою объятый:
Эта осень видит все насквозь.
Мой сосед стоит у ближней хаты,
У него в руке доска и гвоздь.

 

Тоже смотрит долго, сокровенно
И вздыхает:  –  Ну, брат, я решил.
Я сегодня валенки надену.
Понимаешь, вовремя подшил.

 

Он смеется: что, придумал строчку?
Или снова юноша влюблен?
Надевает валенки – и точка.
Думает, что жизнью умудрен.

1956
 

* * *

Безвестность – это не бесславье.

Безвестен лютик полевой,

Всем золотеющий во здравье,

А иногда за упокой.

 

Безвестно множество селений

Для ослепительных столиц.

Безвестны кустики сиреней

У непрославленных криниц.

 

Безвестен врач, в размыве стужи

Идущий за полночь по льду...

А вот бесславье – это хуже.

Оно, как слава. На виду.
1960

«Можно жить и в придуманном мире...»

«Можно жить и в придуманном мире»,
Мне сказали. Но правда ли это?
Можно в мире? Как в греческом мифе?
Как в легенде? Как в шутке поэта?
Можно? Это не сложно. Ребенку
На рассвете. На девичьем утре.
Но когда ты вдеваешь гребенку
В настоящие взрослые кудри,
Но когда что-то кануло в шири,
А пороги лишь ветром обиты,
Можно ль плакать в придуманном мире
От придуманной горькой обиды?

Я себе хорошо представляю,
Как по детскому зову преданья,
Как по знаку мечты оставляю
И вступаю в придуманный город,
В сад придуманный, милый до дрожи.
На придуманном озере гогот
Лебедей. Я придумал их тоже.
Я придумал и даль, и округу,
И подругу придумал, и брата,
И врага сочинил я, и друга...                                        Ты, конечно же, не виновата,
Но заметил я, душу очистив
От земного, приняв неземное,
Тень летит от придуманных листьев
На мое безысходно земное,
Где не может пока что по маю
Цвесть сухумская роза в Сибири...
Но не думайте, я понимаю,
Можно жить и в придуманном мире.

1961

 

Хотел бы я долгие годы...

Хотел бы я долгие годы
На родине милой прожить,
Любить ее светлые воды
И темные воды любить.

И степи, и всходы посева,
И лес, и наплывы в крови
Ее соловьиного гнева,
Ее журавлиной любви.

Но видно, во мне и железо
Сидит, как осколок в коре,
Коль, детище нежного леса,
Я льну и к Магнитной горе.

Хочу я любовью неустной
Служить им до крайнего дня,
Как звездам, как девочке русой,
Которая возле меня.

1963

 

* * *

                             Ночевала тучка...

                                        М. Лермонтов

 

Весь в перьях сад, весь в белых перьях сад.
Бери перо любое наугад.

 

Большие дети неба и земли,
Здесь ночевали, спали журавли.

 

Остался пух. Остались перья те,
Что на земле видны и в темноте,

 

Да этот пруд в заброшенном саду,
Что лишь у птиц и неба на виду.

 

Весь в перьях сад, весь в белых перьях сад,
Возьму перо любое наугад.

 

И напишу о маленьких синицах
И о больших взметающихся птицах.

 

И напишу, что сад синицу в руки
Взял, с журавлями белыми в разлуке.

 

Листвой сухой, седой, расхлопотался.
Красавицей своей залюбовался.

 

Весь в перьях сад, весь в белых перьях сад.
И пруд, и вся прорешливость оград.

 

Он не шепнет, как кто–то там и сям,
Что журавли завидуют гусям.

 

Он знает сам, что каплями зари
В нем замелькают скоро снегири,

 

Что в ноябре в нем хрупко и светло,
От перистого инея светло...

1965
 

ВЕНОК

Вот мы с тобой и развенчаны.
Время писать о любви...
Русая девочка, женщина,
Плакали те соловьи.

Пахнет водою на острове
Возле одной из церквей.
Там не признал этой росстани
Юный один соловей.


Слушаю в зарослях, зарослях,
Не позабыв ничего,
Как удивительно в паузах
Воздух поет за него.

Как он ликует божественно
Там, где у розовых верб
Тень твоя, милая женщина,
Нежно идет на ущерб.


Истина не наказуема.
Ты указала межу.
Я ни о чем не скажу ему,
Я ни о чем не скажу.

Видишь, за облак барашковый,
Тая, заплыл наконец
Твой васильковый, ромашковый
Неповторимый венец.

1966

 

На влажные планки ограды...

На влажные планки ограды
Упав, золотые шары
Снопом намокают, не рады
Началу осенней поры.

— Ты любишь ли эту погоду,
Когда моросит, моросит...
И желтое око на воду
Фонарь из-за веток косит?

— Люблю. Что, как в юности, бредим,
Что дождиком пахнет пальто.
Люблю. Но уедем, уедем
Туда, где не знает никто...

И долго еще у забора,
Где каплют секунды в ушат,
Обрывки того разговора,
Как листья, шуршат и шуршат.

1967

 

* * *

Упаси меня от серебра

И от золота свыше заслуги.

Я не знал и не знаю добра

Драгоценнее ливня и вьюги.

 

Им не надо, чтоб я был иной,

Чтоб иначе глядел год от года.

Дай своей промерцать сединой

Посреди золотого народа.

 

Это страшно – всю жизнь ускользать,

Убегать, уходить от ответа.

Быть единственным – а написать

Совершенно другого поэта.

 1973
 


 


 

                                                         Причал

Литературный журнал
«У писателя только и есть один учитель: сами читатели.»  Николай Гоголь
Яндекс.Метрика